                           Лев Николаевич Толстой

                                ВОЙНА И МИР

                                
                                   ТОМ 2

                               ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
                               

                  I.

    В 1808 году император Александр ездил в Эрфурт для нового свидания с императором
Наполеоном, и в высшем Петербургском обществе много говорили о величии этого
торжественного свидания.
  В 1809 году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра,
дошла до того, что, когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то русский
корпус выступил за-границу для содействия своему прежнему врагу Бонапарте против
прежнего союзника, австрийского императора; до того, что в высшем свете говорили
о возможности брака между Наполеоном и одной из сестер императора Александра.
  Но, кроме внешних политических соображений, в это время внимание русского
общества с особенной живостью обращено было на внутренние преобразования,
которые были производимы в это время во всех частях государственного управления.
  
  Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами
здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии,
музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла как и всегда независимо и вне
политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных
преобразований.
  ---
Князь Андрей безвыездно прожил два года в деревне. Все те предприятия по
именьям, которые затеял у себя Пьер и не довел ни до какого результата,
беспрестанно переходя от одного дела к другому, все эти предприятия, без
выказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда, были исполнены князем
Андреем.
  Он имел в высшей степени ту недостававшую Пьеру практическую цепкость, которая
без размахов и усилий с его стороны давала движение делу.
  Одно именье его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это
был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В
Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и
священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте.
  Одну половину времени князь Андрей проводил в Лысых Горах с отцом и сыном,
который был еще у нянек; другую половину времени в богучаровской обители, как
называл отец его деревню. Несмотря на выказанное им Пьеру равнодушие ко всем
внешним событиям мира, он усердно следил за ними, получал много книг, и к
удивлению своему замечал, когда к нему или к отцу его приезжали люди свежие из
Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди, в знании всего
совершающегося во внешней и внутренней политике, далеко отстали от него,
сидящего безвыездно в деревне.
  Кроме занятий по именьям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг,
князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних
несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и
постановлений.
  Весною 1809 года, князь Андрей поехал в рязанские именья своего сына, которого
он был опекуном.
  Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву,
первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по
яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по
сторонам.
  Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали
грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъём по
размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое-где кустарника и въехали в
березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно
было. Береза вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась и из-под
прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые
цветы. Рассыпанные кое-где по березнику мелкие ели своей грубой вечной зеленью
неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес и виднее запотели.
  Лакей Петр что-то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру
мало было сочувствования кучера: он повернулся на козлах к барину.
  - Ваше сиятельство, лёгко как! - сказал он, почтительно улыбаясь.
  - Что!
  - Лёгко, ваше сиятельство.
  "Что он говорит?" подумал князь Андрей. "Да, об весне верно, подумал он,
оглядываясь по сторонам. И то зелено всё уже... как скоро! И береза, и черемуха,
и ольха уж начинает... А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб".
  На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес,
он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный в
два обхвата дуб с обломанными, давно видно, суками и с обломанной корой,
заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими,
несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и
презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел
подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
  "Весна, и любовь, и счастие!" - как будто говорил этот дуб, - "и как не
надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и
всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные
мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные
пальцы, где ни выросли они - из спины, из боков; как выросли - так и стою, и
не верю вашим надеждам и обманам".
  Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он
чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь,
неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
  "Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, думал князь Андрей, пускай другие,
молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, - наша жизнь
кончена!" Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим
дубом, возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь
обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и
безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен
доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.

                  II.

    По опекунским делам рязанского именья, князю Андрею надо было видеться с уездным
предводителем. Предводителем был граф Илья Андреич Ростов, и князь Андрей в
середине мая поехал к нему.
  Был уже жаркий период весны. Лес уже весь оделся, была пыль и было так жарко,
что проезжая мимо воды, хотелось купаться.
  Князь Андрей, невеселый и озабоченный соображениями о том, что и что ему нужно о
делах спросить у предводителя, подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому
Ростовых. Вправо из за деревьев он услыхал женский, веселый крик, и увидал
бегущую на перерез его коляски толпу девушек. Впереди других ближе, подбегала к
коляске черноволосая, очень тоненькая, странно-тоненькая, черноглазая девушка в
желтом ситцевом платье, повязанная белым носовым платком, из под которого
выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что-то кричала, но узнав чужого,
не взглянув на него, со смехом побежала назад.
  Князю Андрею вдруг стало от чего-то больно. День был так хорош, солнце так ярко,
кругом всё так весело; а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не
хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какой-то своей
отдельной, - верно глупой - но веселой и счастливой жизнию. "Чему она так
рада? о чем она думает! Не об уставе военном, не об устройстве рязанских
оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива?" невольно с любопытством
спрашивал себя князь Андрей.
  Граф Илья Андреич в 1809-м году жил в Отрадном всё так же как и прежде, то есть
принимая почти всю губернию, с охотами, театрами, обедами и музыкантами. Он, как
всякому новому гостю, был рад князю Андрею, и почти насильно оставил его
ночевать.
  В продолжение скучного дня, во время которого князя Андрея занимали старшие
хозяева и почетнейшие из гостей, которыми по случаю приближающихся именин был
полон дом старого графа, Болконский несколько раз взглядывая на Наташу чему-то
смеявшуюся и веселившуюся между другой молодой половиной общества, всё спрашивал
себя: "о чем она думает? Чему она так рада!".
  Вечером оставшись один на новом месте, он долго не мог заснуть. Он читал, потом
потушил свечу и опять зажег ее. В комнате с закрытыми изнутри ставнями было
жарко. Он досадовал на этого глупого старика (так он называл Ростова), который
задержал его, уверяя, что нужные бумаги в городе, не доставлены еще, досадовал
на себя за то, что остался.
  Князь Андрей встал и подошел к окну, чтобы отворить его. Как только он открыл
ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна давно ждал этого, ворвался в
комнату. Он отворил окно. Ночь была свежая и неподвижно-светлая. Перед самым
окном был ряд подстриженных дерев, черных с одной и серебристо-освещенных с
другой стороны. Под деревами была какая-то сочная, мокрая, кудрявая
растительность с серебристыми кое-где листьями и стеблями. Далее за черными
деревами была какая-то блестящая росой крыша, правее большое кудрявое дерево, с
ярко-белым стволом и сучьями, и выше его почти полная луна на светлом, почти
беззвездном, весеннем небе. Князь Андрей облокотился на окно и глаза его
остановились на этом небе.
  Комната князя Андрея была в среднем этаже; в комнатах над ним тоже жили и не
спали. Он услыхал сверху женский говор.
  - Только еще один раз, - сказал сверху женский голос, который сейчас узнал
князь Андрей.
  - Да когда же ты спать будешь? - отвечал другой голос.
  - Я не буду, я не могу спать, что ж мне делать! Ну, последний раз...
  Два женские голоса запели какую-то музыкальную фразу, составлявшую конец
чего-то.
  - Ах какая прелесть! Ну теперь спать, и конец.
  - Ты спи, а я не могу, - отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она
видимо совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и
даже дыханье. Всё затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей
тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия.
  - Соня! Соня! - послышался опять первый голос. - Ну как можно спать! Да ты
посмотри, что за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, - сказала
она почти со слезами в голосе. - Ведь этакой прелестной ночи никогда, никогда
не бывало.
  Соня неохотно что-то отвечала.
  - Нет, ты посмотри, что за луна!... Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька,
голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так,
подхватила бы себя под коленки, - туже, как можно туже - натужиться надо. Вот
так!
  - Полно, ты упадешь.
  Послышалась борьба и недовольный голос Сони: "Ведь второй час".
  - Ах, ты только всё портишь мне. Ну, иди, иди.
  Опять всё замолкло, но князь Андрей знал, что она всё еще сидит тут, он слышал
иногда тихое шевеленье, иногда вздохи.
  - Ах... Боже мой! Боже мой! что ж это такое! - вдруг вскрикнула она. - Спать
так спать! - и захлопнула окно.
  "И дела нет до моего существования!" подумал князь Андрей в то время, как он
прислушивался к ее говору, почему-то ожидая и боясь, что она скажет что-нибудь
про него. - "И опять она! И как нарочно!" думал он. В душе его вдруг поднялась
такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его
жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же
заснул.

                  III.

    На другой день простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам,
князь Андрей поехал домой.
  Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту
березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил
его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; всё было
полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей
красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми
побегами.
  Целый день был жаркий, где-то собиралась гроза, но только небольшая тучка
брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в
тени; правая мокрая, глянцовитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра.
  Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.
  "Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны", подумал князь
Андрей. "Да где он", подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и
сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый
дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть
колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого
недоверия и горя, - ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору
пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что
этот старик произвел их. "Да, это тот самый дуб", подумал князь Андрей, и на
него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие
минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с
высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка,
взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, - и всё это вдруг вспомнилось
ему.
  "Нет, жизнь не кончена в 31 год, вдруг окончательно, беспеременно решил князь
Андрей. Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали
это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали
меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтоб не жили они так независимо от
моей жизни, чтоб на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!"
  ---
Возвратившись из своей поездки, князь Андрей решился осенью ехать в Петербург и
придумал разные причины этого решенья. Целый ряд разумных, логических доводов,
почему ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к
его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда-нибудь сомневаться в
необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому
назад он не понимал, как могла бы ему притти мысль уехать из деревни. Ему
казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и быть
бессмыслицей, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного
участия в жизни. Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных
разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь после
своих уроков жизни опять бы поверил в возможность приносить пользу и в
возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое. После этой
поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали
его, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго
смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойницы
Лизы, которая с взбитыми a la grecque 1 буклями нежно и весело смотрела на него
из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и
весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки,
долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные,
невыразимые словом, тайные как преступление мысли, связанные с Пьером, с славой,
с девушкой на окне, с дубом, с женской красотой и любовью, которые изменили всю
его жизнь. И в эти-то минуты, когда кто входил к нему, он бывал особенно сух,
строго-решителен и в особенности неприятно-логичен.
  - Mon cher, 2 - бывало скажет входя в такую минуту княжна Марья, - Николушке
нельзя нынче гулять: очень холодно.
  - Ежели бы было тепло, - в такие минуты особенно-сухо отвечал князь Андрей
своей сестре, - то он бы пошел в одной рубашке, а так как холодно, надо надеть
на него теплую одежду, которая для этого и выдумана. Вот что следует из того,
что холодно, а не то чтобы оставаться дома, когда ребенку нужен воздух, -
говорил он с особенной логичностью, как бы наказывая кого-то за всю эту тайную,
нелогичную, происходившую в нем, внутреннюю работу. Княжна Марья думала в этих
случаях о том, как сушит мужчин эта умственная работа.

                  IV.

    Князь Андрей приехал в Петербург в августе 1809 года. Это было время апогея
славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. В этом самом
августе, государь, ехав в коляске, был вывален, повредил себе ногу, и оставался
в Петергофе три недели, видаясь ежедневно и исключительно со Сперанским. В это
время готовились не только два столь знаменитые и встревожившие общество указа
об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чины коллежских асессоров и
статских советников, но и целая государственная конституция, долженствовавшая
изменить существующий судебный, административный и финансовый порядок управления
России от государственного совета до волостного правления. Теперь осуществлялись
и воплощались те неясные, либеральные мечтания, с которыми вступил на престол
император Александр, и которые он стремился осуществить с помощью своих
помощников Чарторижского, Новосильцева, Кочубея и Строгонова, которых он сам
шутя называл comite du salut publique. 3
Теперь всех вместе заменил Сперанский по гражданской части и Аракчеев по
военной. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору
и на выход. Государь два раза, встретив его, не удостоил его ни одним словом.
  Князю Андрею всегда еще прежде казалось, что он антипатичен государю, что
государю неприятно его лицо и всё существо его. В сухом, отдаляющем взгляде,
которым посмотрел на него государь, князь Андрей еще более чем прежде нашел
подтверждение этому предположению. Придворные объяснили князю Андрею невнимание
к нему государя тем, что Его Величество был недоволен тем, что Болконский не
служил с 1805 года.
  "Я сам знаю, как мы не властны в своих симпатиях и антипатиях, думал князь
Андрей, и потому нечего думать о том, чтобы представить лично мою записку о
военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя". Он передал о
своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час,
ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней было
объявлено князю Андрею, что он имеет явиться к военному министру, графу
Аракчееву.
  В девять часов утра, в назначенный день, князь Андрей явился в приемную к графу
Аракчееву.
  Лично князь Андрей не знал Аракчеева и никогда не видал его, но всё, что он знал
о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку.
  "Он - военный министр, доверенное лицо государя императора; никому не должно
быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку,
следовательно он один и может дать ход ей", думал князь Андрей, дожидаясь в
числе многих важных и неважных лиц в приемной графа Аракчеева.
  Князь Андрей во время своей, большей частью адъютантской, службы много видел
приемных важных лиц и различные характеры этих приемных были для него очень
ясны. У графа Аракчеева был совершенно особенный характер приемной. На неважных
лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было
чувство пристыженности и покорности; на более чиновных лицах выражалось одно
общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою,
над своим положением и над ожидаемым лицом. Иные задумчиво ходили взад и вперед,
иные шепчась смеялись, и князь Андрей слышал sobriquet 4 Силы Андреича и слова:
  "дядя задаст", относившиеся к графу Аракчееву. Один генерал (важное лицо) видимо
оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел перекладывая ноги и
презрительно сам с собой улыбаясь.
  Но как только растворялась дверь, на всех лицах выражалось мгновенно только одно
  - страх. Князь Андрей попросил дежурного другой раз доложить о себе, но на него
посмотрели с насмешкой и сказали, что его черед придет в свое время. После
нескольких лиц, введенных и выведенных адъютантом из кабинета министра, в
страшную дверь был впущен офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и
испуганным видом. Аудиенция офицера продолжалась долго. Вдруг послышались из-за
двери раскаты неприятного голоса, и бледный офицер, с трясущимися губами, вышел
оттуда, и схватив себя за голову, прошел через приемную.
  Вслед за тем князь Андрей был подведен к двери, и дежурный шопотом сказал:
  "направо, к окну".
  Князь Андрей вошел в небогатый опрятный кабинет и у стола увидал cорокалетнего
человека с длинной талией, с длинной, коротко-обстриженной головой и толстыми
морщинами, с нахмуренными бровями над каре-зелеными тупыми глазами и висячим
красным носом. Аракчеев поворотил к нему голову, не глядя на него.
  - Вы чего просите? - спросил Аракчеев.
  - Я ничего не... прошу, ваше сиятельство, - тихо проговорил князь Андрей.
  Глаза Аракчеева обратились на него.
  - Садитесь, - сказал Аракчеев, - князь Болконский?
  - Я ничего не прошу, а государь император изволил переслать к вашему
сиятельству поданную мною записку...
  - Изволите видеть, мой любезнейший, записку я вашу читал, - перебил Аракчеев,
только первые слова сказав ласково, опять не глядя ему в лицо и впадая всё более
и более в ворчливо-презрительный тон. - Новые законы военные предлагаете?
  Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче,
чем делать.
  - Я приехал по воле государя императора узнать у вашего сиятельства, какой ход
вы полагаете дать поданной записке? - сказал учтиво князь Андрей.
  - На записку вашу мной положена резолюция и переслана в комитет. Я не одобряю,
  - сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. - Вот! - он
подал князю Андрею.
  На бумаге поперег ее, карандашом, без заглавных букв, без орфографии, без знаков
препинания, было написано: "неосновательно составлено понеже как подражание
списано с французского военного устава и от воинского артикула без нужды
отступающего".
  - В какой же комитет передана записка? - спросил князь Андрей.
  - В комитет о воинском уставе, и мною представлено о зачислении вашего
благородия в члены. Только без жалованья.
  Князь Андрей улыбнулся.
  - Я и не желаю.
  - Без жалованья членом, - повторил Аракчеев. - Имею честь. Эй, зови! Кто еще?
  - крикнул он, кланяясь князю Андрею.

                  V.

    Ожидая уведомления о зачислении его в члены комитета, князь Андрей возобновил
старые знакомства особенно с теми лицами, которые, он знал, были в силе и могли
быть нужны ему. Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое
он испытывал накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и
непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого
зависели судьбы миллионов. Он чувствовал по озлоблению стариков, по любопытству
непосвященных, по сдержанности посвященных, по торопливости, озабоченности всех,
по бесчисленному количеству комитетов, комиссий, о существовании которых он
вновь узнавал каждый день, что теперь, в 1809-м году, готовилось здесь, в
Петербурге, какое-то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим
было неизвестное ему, таинственное и представлявшееся ему гениальным, лицо -
Сперанский. И самое ему смутно известное дело преобразования, и Сперанский -
главный деятель, начинали так страстно интересовать его, что дело воинского
устава очень скоро стало переходить в сознании его на второстепенное место.
  Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть
хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего
петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала
его, во-первых потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности,
во-вторых потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе
репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца,
обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество,
свет, радушно принимали его, потому что он был жених, богатый и знатный, и почти
новое лицо с ореолом романической истории о его мнимой смерти и трагической
кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был
тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал,
что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости, и было то
спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались и
все желали его видеть.
  На другой день после посещения графа Аракчеева князь Андрей был вечером у графа
Кочубея. Он рассказал графу свое свидание с Силой Андреичем (Кочубей так называл
Аракчеева с той же неопределенной над чем-то насмешкой, которую заметил князь
Андрей в приемной военного министра).
  - Mon cher, 5 даже в этом деле вы не минуете Михаил Михайловича. C'est le grand
faiseur.6 Я скажу ему. Он обещался приехать вечером...
  - Какое же дело Сперанскому до военных уставов? - спросил князь Андрей.
  Кочубей, улыбнувшись, покачал головой, как бы удивляясь наивности Болконского.
  - Мы с ним говорили про вас на-днях, - продолжал Кочубей, - о ваших вольных
хлебопашцах...
  - Да, это вы, князь, отпустили своих мужиков? - сказал Екатерининский старик,
презрительно обернувшись на Болконского.
  - Маленькое именье ничего не приносило дохода, - отвечал Болконский, чтобы
напрасно не раздражать старика, стараясь смягчить перед ним свой поступок.
  - Vous craignez d'etre en retard, 7 - сказал старик, глядя на Кочубея.
  - Я одного не понимаю, - продолжал старик - кто будет землю пахать, коли им
волю дать? Легко законы писать, а управлять трудно. Всё равно как теперь, я вас
спрашиваю, граф, кто будет начальником палат, когда всем экзамены держать?
  - Те, кто выдержат экзамены, я думаю, - отвечал Кочубей, закидывая ногу на
ногу и оглядываясь.
  - Вот у меня служит Пряничников, славный человек, золото человек, а ему 60 лет,
разве он пойдет на экзамены?...
  - Да, это затруднительно, понеже образование весьма мало распространено, но...
  - Граф Кочубей не договорил, он поднялся и, взяв за руку князя Андрея, пошел
навстречу входящему высокому, лысому, белокурому человеку, лет сорока, с большим
открытым лбом и необычайной, странной белизной продолговатого лица. На вошедшем
был синий фрак, крест на шее и звезда на левой стороне груди. Это был
Сперанский. Князь Андрей тотчас узнал его и в душе его что-то дрогнуло, как это
бывает в важные минуты жизни. Было ли это уважение, зависть, ожидание - он не
знал. Вся фигура Сперанского имела особенный тип, по которому сейчас можно было
узнать его. Ни у кого из того общества, в котором жил князь Андрей, он не видал
этого спокойствия и самоуверенности неловких и тупых движений, ни у кого он не
видал такого твердого и вместе мягкого взгляда полузакрытых и несколько влажных
глаз, не видал такой твердости ничего незначащей улыбки, такого тонкого,
ровного, тихого голоса, и, главное, такой нежной белизны лица и особенно рук,
несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и
нежность лица князь Андрей видал только у солдат, долго пробывших в госпитале.
  Это был Сперанский, государственный секретарь, докладчик государя и спутник его
в Эрфурте, где он не раз виделся и говорил с Наполеоном.
  Сперанский не перебегал глазами с одного лица на другое, как это невольно
делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо,
с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то лицо, с которым
говорил.
  Князь Андрей особенно внимательно следил за каждым словом и движением
Сперанского. Как это бывает с людьми, особенно с теми, которые строго судят
своих ближних, князь Андрей, встречаясь с новым лицом, особенно с таким, как
Сперанский, которого он знал по репутации, всегда ждал найти в нем полное
совершенство человеческих достоинств.
  Сперанский сказал Кочубею, что жалеет о том, что не мог приехать раньше, потому
что его задержали во дворце. Он не сказал, что его задержал государь. И эту
аффектацию скромности заметил князь Андрей. Когда Кочубей назвал ему князя
Андрея, Сперанский медленно перевел свои глаза на Болконского с той же улыбкой и
молча стал смотреть на него.
  - Я очень рад с вами познакомиться, я слышал о вас, как и все, - сказал он.
  Кочубей сказал несколько слов о приеме, сделанном Болконскому Аракчеевым.
  Сперанский больше улыбнулся.
  - Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель - господин
Магницкий, - сказал он, договаривая каждый слог и каждое слово, - и ежели вы
того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что
вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному.
  Около Сперанского тотчас же составился кружок и тот старик, который говорил о
своем чиновнике, Пряничникове, тоже с вопросом обратился к Сперанскому.
  Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого
человека, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих, - этих белых,
пухлых руках, имевшего судьбу России, как думал Болконский. Князя Андрея
поразило необычайное, презрительное спокойствие, с которым Сперанский отвечал
старику. Он, казалось, с неизмеримой высоты обращал к нему свое снисходительное
слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал,
что он не может судить о выгоде или невыгоде того, что угодно было государю.
  Поговорив несколько времени в общем кругу, Сперанский встал и, подойдя к князю
Андрею, отозвал его с собой на другой конец комнаты. Видно было, что он считал
нужным заняться Болконским.
  - Я не успел поговорить с вами, князь, среди того одушевленного разговора, в
который был вовлечен этим почтенным старцем, - сказал он, кротко-презрительно
улыбаясь и этой улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем
понимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил. Это обращение
польстило князю Андрею. - Я вас знаю давно: во-первых, по делу вашему о ваших
крестьянах, это наш первый пример, которому так желательно бы было больше
последователей; а во-вторых, потому что вы один из тех камергеров, которые не
сочли себя обиженными новым указом о придворных чинах, вызывающим такие толки и
пересуды.
  - Да, - сказал князь Андрей, - отец не хотел, чтобы я пользовался этим
правом; я начал службу с нижних чинов.
  - Ваш батюшка, человек старого века, очевидно стоит выше наших современников,
которые так осуждают эту меру, восстановляющую только естественную
справедливость.
  - Я думаю однако, что есть основание и в этих осуждениях... - сказал князь
Андрей, стараясь бороться с влиянием Сперанского, которое он начинал
чувствовать. Ему неприятно было во всем соглашаться с ним: он хотел
противоречить. Князь Андрей, обыкновенно говоривший легко и хорошо, чувствовал
теперь затруднение выражаться, говоря с Сперанским. Его слишком занимали
наблюдения над личностью знаменитого человека.
  - Основание для личного честолюбия может быть, - тихо вставил свое слово
Сперанский.
  - Отчасти и для государства, - сказал князь Андрей.
  - Как вы разумеете?... - сказал Сперанский, тихо опустив глаза.
  - Я почитатель Montesquieu, - сказал князь Андрей. - И его мысль о том, что
le рrincipe des monarchies est l'honneur, me parait incontestable. Certains
droits еt privileges de la noblesse me paraissent etre des moyens de soutenir ce
sentiment. 8
Улыбка исчезла на белом лице Сперанского и физиономия его много выиграла от
этого. Вероятно мысль князя Андрея показалась ему занимательною.
  - Si vous envisagez la question sous ce point de vue, 9 - начал он, с
очевидным затруднением выговаривая по-французски и говоря еще медленнее, чем
по-русски, но совершенно спокойно. Он сказал, что честь, l'honneur, не может
поддерживаться преимуществами вредными для хода службы, что честь, l'honneur,
есть или: отрицательное понятие неделанья предосудительных поступков, или
известный источник соревнования для получения одобрения и наград, выражающих
его.
  Доводы его были сжаты, просты и ясны.
  Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт,
подобный Legion d'honneur 10 великого императора Наполеона, не вредящий, а
содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество.
  - Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же
цели, - сказал князь Андрей: - всякий придворный считает себя обязанным
достойно нести свое положение.
  - Но вы им не хотели воспользоваться, князь, - сказал Сперанский, улыбкой
показывая, что он, неловкий для своего собеседника спор, желает прекратить
любезностью. - Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, -
прибавил он, - то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, что может вас
интересовать, и кроме того буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с
вами. - Он, закрыв глаза, поклонился, и a la francaise,11 не прощаясь, стараясь
быть незамеченным, вышел из залы.

                  VI.

    Первое время своего пребыванья в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой
склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми
мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.
  С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал 4 или 5 необходимых
визитов или rendez-vous 12 в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня
такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали большую долю самой энергии жизни.
  Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил
и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне.
  Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в
разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не
успевал подумать о том, что он ничего не думал.
  Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома,
где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с
ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.
  Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными
существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к
которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот
идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из
того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и
нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не
геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем
более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский,
потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным
приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим
беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею той тонкой лестью,
соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего
собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю
глупость всех остальных, и разумность и глубину своих мыслей.
  Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: "У
нас смотрят на всё, что выходит из общего уровня закоренелой привычки..." или с
улыбкой: "Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы..." или: "Они этого не
могут понять..." и всё с таким выраженьем, которое говорило: "Мы: вы да я, мы
понимаем, что они и кто мы".
  Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то
чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного,
строго-мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти
и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея
был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий
действительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило
разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в
изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели
он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и
не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но
одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе
в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел
князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный
взгляд и нежная рука эта почему-то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало
князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в
Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в
подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая
сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к
другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей,
то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился
строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие
доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на
метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и,
вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.
  Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная,
непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому
не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя
всё-таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в
том, что не вздор ли всё то, что я думаю и всё то, во что я верю? И этот-то
особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.
  Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное
чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте. То
обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым
людям, как это и делали многие, пошло презирать в качестве кутейника и поповича,
заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к
Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.
  В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии
составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что
комиссия законов существует 150 лет, стоит миллионы и ничего не сделала, что
Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства. - И
вот и всё, за что государство заплатило миллионы! - сказал он.
  - Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому-то
таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.
  Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не
имеет.
  - Да его никто не имеет, так что же вы хотите? Это circulus viciosus, 13 из
которого надо выйти усилием.
  ---
Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и,
чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления вагонов. По
просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и,
с помощью Code Napoleon и Justiniani, 14 работал над составлением отдела: Права
лиц.

                  VII.

    Года два тому назад, в 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по
имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Он устроивал
столовые и надгробные ложи, вербовал новых членов, заботился о соединении
различных лож и о приобретении подлинных актов. Он давал свои деньги на
устройство храмин и пополнял, на сколько мог, сборы милостыни, на которые
большинство членов были скупы и неаккуратны. Он почти один на свои средства
поддерживал дом бедных, устроенный орденом в Петербурге. Жизнь его между тем шла
по прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. Он любил хорошо пообедать и
выпить, и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться
от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал.
  В чаду своих занятий и увлечений Пьер однако, по прошествии года, начал
чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из
под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Вместе с тем он чувствовал,
что чем глубже уходила под его ногами почва, на которой он стоял, тем невольнее
он был связан с ней. Когда он приступил к масонству, он испытывал чувство
человека, доверчиво становящего ногу на ровную поверхность болота. Поставив
ногу, он провалился. Чтобы вполне увериться в твердости почвы, на которой он
стоял, он поставил другую ногу и провалился еще больше, завяз и уже невольно
ходил по колено в болоте.
  Иосифа Алексеевича не было в Петербурге. (Он в последнее время отстранился от
дел петербургских лож и безвыездно жил в Москве.) Все братья, члены лож, были
Пьеру знакомые в жизни люди и ему трудно было видеть в них только братьев по
каменьщичеству, а не князя Б., не Ивана Васильевича Д., которых он знал в жизни
большею частию как слабых и ничтожных людей. Из под масонских фартуков и знаков
он видел на них мундиры и кресты, которых они добивались в жизни. Часто, собирая
милостыню и сочтя 20 - 30 рублей, записанных на приход, и большею частию в долг
с десяти членов, из которых половина были так же богаты, как и он, Пьер
вспоминал масонскую клятву о том, что каждый брат обещает отдать всё свое
имущество для ближнего; и в душе его поднимались сомнения, на которых он
старался не останавливаться.
  Всех братьев, которых он знал, он подразделял на четыре разряда. К первому
разряду он причислял братьев, не принимающих деятельного участия ни в делах лож,
ни в делах человеческих, но занятых исключительно таинствами науки ордена,
занятых вопросами о тройственном наименовании Бога, или о трех началах вещей,
сере, меркурии и соли, или о значении квадрата и всех фигур храма Соломонова.
  Пьер уважал этот разряд братьев масонов, к которому принадлежали преимущественно
старые братья, и сам Иосиф Алексеевич, по мнению Пьера, но не разделял их
интересов. Сердце его не лежало к мистической стороне масонства.
  Ко второму разряду Пьер причислял себя и себе подобных братьев, ищущих,
колеблющихся, не нашедших еще в масонстве прямого и понятного пути, но
надеющихся найти его.
  К третьему разряду он причислял братьев (их было самое большое число), не
видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности и дорожащих строгим
исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы
были Виларский и даже великий мастер главной ложи.
  К четвертому разряду, наконец, причислялось тоже большое количество братьев, в
особенности в последнее время вступивших в братство. Это были люди, по
наблюдениям Пьера, ни во что не верующие, ничего не желающие, и поступавшие в
масонство только для сближения с молодыми богатыми и сильными по связям и
знатности братьями, которых весьма много было в ложе.
  Пьер начинал чувствовать себя неудовлетворенным своей деятельностью. Масонство,
по крайней мере то масонство, которое он знал здесь, казалось ему иногда,
основано было на одной внешности. Он и не думал сомневаться в самом масонстве,
но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от
своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения
себя в высшие тайны ордена.
  ---
Летом еще в 1809 году, Пьер вернулся в Петербург. По переписке наших масонов с
заграничными было известно, что Безухий успел за границей получить доверие
многих высокопоставленных лиц, проник многие тайны, был возведен в высшую
степень и везет с собою многое для общего блага каменьщического дела в России.
  Петербургские масоны все приехали к нему, заискивая в нем, и всем показалось,
что он что-то скрывает и готовит.
  Назначено было торжественное заседание ложи 2-го градуса, в которой Пьер обещал
сообщить то, что он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей
ордена. Заседание было полно. После обыкновенных обрядов Пьер встал и начал свою
речь.
  - Любезные братья, - начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную
речь. - Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства - нужно действовать...
  действовать. Мы находимся в усыплении, а нам нужно действовать. - Пьер взял
свою тетрадь и начал читать.
  "Для распространения чистой истины и доставления торжества добродетели, читал
он, должны мы очистить людей от предрассудков, распространить правила,
сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться
неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать
суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между
собою единством цели и имеющих власть и силу.
  "Для достижения сей цели должно доставить добродетели перевес над пороком,
должно стараться, чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за
свои добродетели. Но в сих великих намерениях препятствуют нам весьма много -
нынешние политические учреждения. Что же делать при таковом положении вещей?
  Благоприятствовать ли революциям, всё ниспровергнуть, изгнать силу силой?...
  Нет, мы весьма далеки от того. Всякая насильственная реформа достойна порицания,
потому что ни мало не исправит зла, пока люди остаются таковы, каковы они есть,
и потому что мудрость не имеет нужды в насилии.
  "Весь план ордена должен быть основан на том, чтоб образовать людей твердых,
добродетельных и связанных единством убеждения, убеждения, состоящего в том,
чтобы везде и всеми силами преследовать порок и глупость и покровительствовать
таланты и добродетель: извлекать из праха людей достойных, присоединяя их к
нашему братству. Тогда только орден наш будет иметь власть - нечувствительно
вязать руки покровителям беспорядка и управлять ими так, чтоб они того не
примечали. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ
правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских
уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим
порядком и делать всё, кроме того только, что препятствует великой цели нашего
ордена, то есть доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель
предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми, и для
собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших
человеков.
  "Тогда, когда всё погружено было во мраке, достаточно было, конечно, одного
проповедания: новость истины придавала ей особенную силу, но ныне потребны для
нас гораздо сильнейшие средства. Теперь нужно, чтобы человек, управляемый своими
чувствами, находил в добродетели чувственные прелести. Нельзя искоренить
страстей; должно только стараться направить их к благородной цели, и потому
надобно, чтобы каждый мог удовлетворять своим страстям в пределах добродетели, и
чтобы наш орден доставлял к тому средства.
  "Как скоро будет у нас некоторое число достойных людей в каждом государстве,
каждый из них образует опять двух других, и все они тесно между собой соединятся
  - тогда всё будет возможно для ордена, который втайне успел уже сделать многое
ко благу человечества".
  Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе.
  Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с
удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать
Пьеру. Пьер с большим и большим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было
столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в
иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом
собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что
никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов,
которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями,
изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера
состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам
понимал ее.
  По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал
Безухому замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели,
но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко
спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не
дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.

                  VIII.

    На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после
произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда
не выезжая.
  В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о
своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.
  В конце письма она извещала его, что на-днях приедет в Петербург из-за границы.
  Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им
братьев-масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде
братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене
несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.
  
  В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его
хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер
видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было
даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё
равно: Пьер ничто в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием
тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим
упорством в наказании жены.
  "Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата", думал он. -
Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только
потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего
предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не
всё равно было в сравнении с тем, что занимало Пьера, жить или не жить с женою?
  Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и
уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот что писал Пьер в
дневнике своем.
  "Москва, 17-го ноября.
  Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, что я испытал при
этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью
пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до
поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он
работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой
он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же,
и с кроткой улыбкой спросил меня о том, что я узнал и приобрел в прусских и
шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые
я предлагал в нашей петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне,
и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно
помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно
осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня,
спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и
познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в
исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть
главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и
очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех
обстоятельств. Но вместе с тем эта-то цель и требует от нас наиболее трудов, и
потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство,
которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление
рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата.
  Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось
общественной деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф
Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине
души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: -
Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в
совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все
трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой,
сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных
целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение,
2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной
добродетели - любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам
тщету ее и могут содействовать - нашей врожденной любви к смерти или
возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф
Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится
жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего
внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом
благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал
на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне
не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только
должности 2-го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости,
обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для
себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал
мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои
поступки".
  "Петербург, 23-го ноября.
  "Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен
здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна
моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя
увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем
я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он
бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил
свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и
должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною,
и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и
будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал
Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу
простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей
нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне
было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю
счастливое чувство обновления".

                  IX.

    Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших
балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе
их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза - графа
Румянцева и Caulaincourt'a. В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен,
как только она с мужем поселилась в Петербурге. У нее бывали господа
французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и
любезностью, принадлежавших к этому направлению.
  Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров, и оттуда привезла
эти связи со всеми Наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она
имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, сказал про нее: "C'est
un superbe animal". 15 Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не
удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но
удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию
"d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle". 16 Известный рrince de
Ligne 17 писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots, 18
чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне
графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед
вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и
даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в
некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным
чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где
говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство
подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что
вот-вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно
нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в
этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante et
spirituelle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что
она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и всё-таки все восхищались
каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не
подозревала.
  Пьер был именно тем самым мужем, который нужен был для этой блестящей, светской
женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur, 19 никому не мешающий
и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но, своей
противоположностью изяществу и такту жены, служащий выгодным для нее фоном.
  Пьер, за эти два года, вследствие своего постоянного сосредоточенного занятия
невещественными интересами и искреннего презрения ко всему остальному, усвоил
себе в неинтересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, небрежности и
благосклонности ко всем, который не приобретается искусственно и который
потому-то и внушает невольное уважение. Он входил в гостиную своей жены как в
театр, со всеми был знаком, всем был одинаково рад и ко всем был одинаково
равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, без
соображений о том, были ли тут или нет les messieurs de l'ambassade, 20 шамкая
говорил свои мнения, которые иногда были совершенно не в тоне настоящей минуты.
  Но мнение о чудаке муже de la femme la plus distinguee de Petersbourg 21 уже так
установилось, что никто не принимал au serux 22 его выходок.
  В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой,
уже весьма успевший в службе, был после возвращения Элен из Эрфурта, самым
близким человеком в доме Безуховых. Элен называла его mon page 23 и обращалась с
ним как с ребенком. Улыбка ее в отношении его была та же, как и ко всем, но
иногда Пьеру неприятно было видеть эту улыбку. Борис обращался с Пьером с
особенной, достойной и грустной почтительностию. Этот оттенок почтительности
тоже беспокоил Пьера. Пьер так больно страдал три года тому назад от
оскорбления, нанесенного ему женой, что теперь он спасал себя от возможности
подобного оскорбления во-первых тем, что он не был мужем своей жены, во-вторых
тем, что он не позволял себе подозревать.
  - Нет, теперь сделавшись bas bleu, 24 она навсегда отказалась от прежних
увлечений, - говорил он сам себе. - Не было примера, чтобы bas bleu имели
сердечные увлечения, - повторял он сам себе неизвестно откуда извлеченное
правило, которому несомненно верил. Но, странное дело, присутствие Бориса в
гостиной жены (а он был почти постоянно), физически действовало на Пьера: оно
связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений.
  - Такая странная антипатия, - думал Пьер, - а прежде он мне даже очень
нравился.
  В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой
жены, умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и добрый
малый. В душе же Пьера происходила за всё это время сложная и трудная работа
внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным
сомнениям и радостям.

                  X.

    Он продолжал свой дневник, и вот что он писал в нем за это время:
  "24-ro ноября.
  "Встал в восемь часов, читал Св. Писание, потом пошел к должности (Пьер по
совету благодетеля поступил на службу в один из комитетов), возвратился к обеду,
обедал один (у графини много гостей, мне неприятных), ел и пил умеренно и после
обеда списывал пиесы для братьев. Ввечеру сошел к графине и рассказал смешную
историю о Б., и только тогда вспомнил, что этого не должно было делать, когда
все уже громко смеялись.
  "Ложусь спать с счастливым и спокойным духом. Господи Великий, помоги мне ходить
по стезям Твоим, 1) побеждать часть гневну - тихостью, медлением, 2) похоть -
воздержанием и отвращением, 3) удаляться от суеты, но не отлучать себя от а)
государственных дел службы, b) от забот семейных, с) от дружеских сношений и d)
экономических занятий".
  "27-го ноября.
  "Встал поздно и проснувшись долго лежал на постели, предаваясь лени. Боже мой!
  помоги мне и укрепи меня, дабы я мог ходить по путям Твоим. Читал Св. Писание,
но без надлежащего чувства. Пришел брат Урусов, беседовали о суетах мира.
  Рассказывал о новых предначертаниях государя. Я начал было осуждать, но вспомнил
о своих правилах и слова благодетеля нашего о том, что истинный масон должен
быть усердным деятелем в государстве, когда требуется его участие, и спокойным
созерцателем того, к чему он не призван. Язык мой - враг мой. Посетили меня
братья Г. В. и О., была приуготовительная беседа для принятия нового брата. Они
возлагают на меня обязанность ритора. Чувствую себя слабым и недостойным. Потом
зашла речь об объяснении семи столбов и ступеней храма. 7 наук, 7 добродетелей,
7 пороков, 7 даров Святого Духа. Брат О. был очень красноречив. Вечером
совершилось принятие. Новое устройство помещения много содействовало великолепию
зрелища. Принят был Борис Друбецкой. Я предлагал его, я и был ритором. Странное
чувство волновало меня во всё время моего пребывания с ним в темной храмине. Я
застал в себе к нему чувство ненависти, которое я тщетно стремлюсь преодолеть. И
потому-то я желал бы истинно спасти его от злого и ввести его на путь истины, но
дурные мысли о нем не оставляли меня. Мне думалось, что его цель вступления в
братство состояла только в желании сблизиться с людьми, быть в фаворе у
находящихся в нашей ложе. Кроме тех оснований, что он несколько раз спрашивал,
не находится ли в нашей ложе N. и S. (на что я не мог ему отвечать), кроме того,
что он по моим наблюдениям не способен чувствовать уважения к нашему святому
Ордену и слишком занят и доволен внешним человеком, чтобы желать улучшения
духовного, я не имел оснований сомневаться в нем; но он мне казался неискренним,
и всё время, когда я стоял с ним с глазу на глаз в темной храмине, мне казалось,
что он презрительно улыбается на мои слова, и хотелось действительно уколоть его
обнаженную грудь шпагой, которую я держал, приставленною к ней. Я не мог быть
красноречив и не мог искренно сообщить своего сомнения братьям и великому
мастеру. Великий Архитектон природы, помоги мне находить истинные пути,
выводящие из лабиринта лжи".
  После этого в дневнике было пропущено три листа, и потом было написано
следующее:
  "Имел поучительный и длинный разговор наедине с братом В., который советовал мне
держаться брата А. Многое, хотя и недостойному, мне было открыто. Адонаи есть
имя сотворившего мир. Элоим есть имя правящего всем. Третье имя, имя
поизрекаемое, имеющее значение Всего. Беседы с братом В. подкрепляют, освежают и
утверждают меня на пути добродетели. При нем нет места сомнению. Мне ясно
различие бедного учения наук общественных с нашим святым, всё обнимающим
учением. Науки человеческие всё подразделяют - чтобы понять, всё убивают -
чтобы рассмотреть. В святой науке Ордена всё едино, всё познается в своей
совокупности и жизни. Троица - три начала вещей - сера, меркурий и соль. Сера
елейного и огненного свойства; она в соединении с солью, огненностью своей
возбуждает в ней алкание, посредством которого притягивает меркурий, схватывает
его, удерживает и совокупно производит отдельные тела. Меркурий есть жидкая и
летучая духовная сущность - Христос, Дух Святой, Он".
  "3-го декабря.
  "Проснулся поздно, читал Св. Писание, но был бесчувствен. После вышел и ходил по
зале. Хотел размышлять, но вместо того воображение представило одно
происшествие, бывшее четыре года тому назад. Господин Долохов, после моей дуэли
встретясь со мной в Москве, сказал мне, что он надеется, что я пользуюсь теперь
полным душевным спокойствием, несмотря на отсутствие моей супруги. Я тогда
ничего не отвечал. Теперь я припомнил все подробности этого свидания и в душе
своей говорил ему самые злобные слова и колкие ответы. Опомнился и бросил эту
мысль только тогда, когда увидал себя в распалении гнева; но недостаточно
раскаялся в этом. После пришел Борис Друбецкой и стал рассказывать разные
приключения; я же с самого его прихода сделался недоволен его посещением и
сказал ему что-то противное. Он возразил. Я вспыхнул и наговорил ему множество
неприятного и даже грубого. Он замолчал и я спохватился только тогда, когда было
уже поздно. Боже мой, я совсем не умею с ним обходиться. Этому причиной мое
самолюбие. Я ставлю себя выше его и потому делаюсь гораздо его хуже, ибо он
снисходителен к моим грубостям, а я напротив того питаю к нему презрение. Боже
мой, даруй мне в присутствии его видеть больше мою мерзость и поступать так,
чтобы и ему это было полезно. После обеда заснул и в то время как засыпал,
услыхал явственно голос, сказавший мне в левое ухо: - "Твой день".
  "Я видел во сне, что иду я в темноте, и вдруг окружен собаками, но иду без
страха; вдруг одна небольшая схватила меня за левое стегно зубами и не
выпускает. Я стал давить ее руками. И только что я оторвал ее, как другая, еще
большая, стала грызть меня. Я стал поднимать ее и чем больше поднимал, тем она
становилась больше и тяжеле. И вдруг идет брат А. и взяв меня под руку, повел с
собою и привел к зданию, для входа в которое надо было пройти по узкой доске. Я
ступил на нее и доска отогнулась и упала, и я стал лезть на забор, до которого
едва достигал руками. После больших усилий я перетащил свое тело так, что ноги
висели на одной, а туловище на другой стороне. Я оглянулся и увидал, что брат А.
  стоит на заборе и указывает мне на большую аллею и сад, и в саду большое и
прекрасное здание. Я проснулся. Господи, Великий Архитектон природы! помоги мне
оторвать от себя собак - страстей моих и последнюю из них, совокупляющую в себе
силы всех прежних, и помоги мне вступить в тот храм добродетели, коего
лицезрения я во сне достигнул".
  "7-го декабря.
  "Видел сон, будто Иосиф Алексеевич в моем доме сидит, я рад очень, и желаю
угостить его. Будто я с посторонними неумолчно болтаю и вдруг вспомнил, что это
ему не может нравиться, и желаю к нему приблизиться и его обнять. Но только что
приблизился, вижу, что лицо его преобразилось, стало молодое, и он мне тихо
что-то говорит из ученья Ордена, так тихо, что я не могу расслышать. Потом,
будто, вышли мы все из комнаты, и что-то тут случилось мудреное. Мы сидели или
лежали на полу. Он мне что-то говорил. А мне будто захотелось показать ему свою
чувствительность и я, не вслушиваясь в его речи, стал себе воображать состояние
своего внутреннего человека и осенившую меня милость Божию. И появились у меня
слезы на глазах, и я был доволен, что он это приметил. Но он взглянул на меня с
досадой и вскочил, пресекши свой разговор. Я обробел и спросил, не ко мне ли
сказанное относилось; но он ничего не отвечал, показал мне ласковый вид, и после
вдруг очутились мы в спальне моей, где стоит двойная кровать. Он лег на нее на
край, и я будто пылал к нему желанием ласкаться и прилечь тут же. И он будто у
меня спрашивает: "Скажите по правде, какое вы имеете главное пристрастие? Узнали
ли вы его? Я думаю, что вы уже его узнали". Я, смутившись сим вопросом, отвечал,
что лень мое главное пристрастие. Он недоверчиво покачал головой. И я ему, еще
более смутившись, отвечал, что я, хотя и живу с женою, по его совету, но не как
муж жены своей. На это он возразил, что не должно жену лишать своей ласки, дал
чувствовать, что в этом была моя обязанность. Но я отвечал, что я стыжусь этого,
и вдруг всё скрылось. И я проснулся, и нашел в мыслях своих текст Св. Писания:
  Живот бе свет человеком, и свет во тме
светит и тма его не объят. Лицо у Иосифа Алексеевича было моложавое и светлое. В
этот день получил письмо от благодетеля, в котором он пишет об обязанностях
супружества".
  "9-го декабря.
  "Видел сон, от которого проснулся с трепещущимся сердцем. Видел, будто я в
Москве, в своем доме, в большой диванной, и из гостиной выходит Иосиф
Алексеевич. Будто я тотчас узнал, что с ним уже совершился процесс возрождения,
и бросился ему на встречу. Я будто его целую, и руки его, а он говорит:
  "Приметил ли ты, что у меня лицо другое?" Я посмотрел на него, продолжая держать
его в своих объятиях, и будто вижу, что лицо его молодое, но волос на голове
нет, и черты совершенно другие. И будто я ему говорю: "Я бы вас узнал, ежели бы
случайно с вами встретился", и думаю между тем: "Правду ли я сказал?" И вдруг
вижу, что он лежит как труп мертвый; потом понемногу пришел в себя и вошел со
мной в большой кабинет, держа большую книгу, писанную, в александрийский лист. И
будто я говорю: "это я написал". И он ответил мне наклонением головы. Я открыл
книгу, и в книге этой на всех страницах прекрасно нарисовано. И я будто знаю,
что эти картины представляют любовные похождения души с ее возлюбленным. И на
страницах будто я вижу прекрасное изображение девицы в прозрачной одежде и с
прозрачным телом, возлетающей к облакам. И будто я знаю, что эта девица есть
ничто иное, как изображение Песни песней. И будто я, глядя на эти рисунки,
чувствую, что я делаю дурно, и не могу оторваться от них. Господи, помоги мне!
  Боже мой, если это оставление Тобою меня есть действие Твое, то да будет воля
Твоя; но ежели же я сам причинил сие, то научи меня, что мне делать. Я погибну
от своей развратности, буде Ты меня вовсе оставишь".

                  XI.

    Денежные дела Ростовых не поправились в продолжение двух лет, которые они
пробыли в деревне.
  Несмотря на то, что Николай Ростов, твердо держась своего намерения, продолжал
темно служить в глухом полку, расходуя сравнительно мало денег, ход жизни в
Отрадном был таков, и в особенности Митенька так вел дела, что долги неудержимо
росли с каждым годом. Единственная помощь, которая очевидно представлялась
старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места; искать
места и вместе с тем, как он говорил, в последний раз потешить девчат.
  Вскоре после приезда Ростовых в Петербург, Берг сделал предложение Вере, и
предложение его было принято.
  Несмотря на то, что в Москве Ростовы принадлежали к высшему обществу, сами того
не зная и не думая о том, к какому они принадлежали обществу, в Петербурге
общество их было смешанное и неопределенное. В Петербурге они были провинциалы,
до которых не спускались те самые люди, которых, не спрашивая их к какому они
принадлежат обществу, в Москве кормили Ростовы.
  Ростовы в Петербурге жили так же гостеприимно, как и в Москве, и на их ужинах
сходились самые разнообразные лица: соседи по Отрадному, старые небогатые
помещики с дочерьми и фрейлина Перонская, Пьер Безухов и сын уездного
почтмейстера, служивший в Петербурге. Из мужчин домашними людьми в доме Ростовых
в Петербурге очень скоро сделались Борис, Пьер, которого, встретив на улице,
затащил к себе старый граф, и Берг, который целые дни проводил у Ростовых и
оказывал старшей графине Вере такое внимание, которое может оказывать молодой
человек, намеревающийся сделать предложение.
  Берг недаром показывал всем свою раненую в Аустерлицком сражении правую руку и
держал совершенно не нужную шпагу в левой. Он так упорно и с такою
значительностью рассказывал всем это событие, что все поверили в
целесообразность и достоинство этого поступка, и Берг получил за Аустерлиц две
награды.
  В Финляндской войне ему удалось также отличиться. Он поднял осколок гранаты,
которым был убит адъютант подле главнокомандующего и поднес начальнику этот
осколок. Так же как и после Аустерлица, он так долго и упорно рассказывал всем
про это событие, что все поверили тоже, что надо было это сделать, и за
Финляндскую войну Берг получил две награды. В 19-м году он был капитан гвардии с
орденами и занимал в Петербурге какие-то особенные выгодные места.
  Хотя некоторые вольнодумцы и улыбались, когда им говорили про достоинства Берга,
нельзя было не согласиться, что Берг был исправный, храбрый офицер, на отличном
счету у начальства, и нравственный молодой человек с блестящей карьерой впереди
и даже прочным положением в обществе.
  Четыре года тому назад, встретившись в партере московского театра с
товарищем-немцем, Берг указал ему на Веру Ростову и по-немецки сказал: "Das soll
mein Weib werden", 25 и с той минуты решил жениться на ней. Теперь, в
Петербурге, сообразив положение Ростовых и свое, он решил, что пришло время, и
сделал предложение.
  Предложение Берга было принято сначала с нелестным для него недоумением. Сначала
представилось странно, что сын темного, лифляндского дворянина делает
предложение графине Ростовой; но главное свойство характера Берга состояло в
таком наивном и добродушном эгоизме, что невольно Ростовы подумали, что это
будет хорошо, ежели он сам так твердо убежден, что это хорошо и даже очень
хорошо. Притом же дела Ростовых были очень расстроены, чего не мог не знать
жених, а главное, Вере было 24 года, она выезжала везде, и, несмотря на то, что
она несомненно была хороша и рассудительна, до сих пор никто никогда ей не
сделал предложения. Согласие было дано.
  - Вот видите ли, - говорил Берг своему товарищу, которого он называл другом
только потому, что он знал, что у всех людей бывают друзья. - Вот видите ли, я
всё это сообразил, и я бы не женился, ежели бы не обдумал всего, и это почему
нибудь было бы неудобно. А теперь напротив, папенька и маменька мои теперь
обеспечены, я им устроил эту аренду в Остзейском крае, а мне прожить можно в
Петербурге при моем жалованьи, при ее состоянии и при моей аккуратности. Прожить
можно хорошо. Я не из за денег женюсь, я считаю это неблагородно, но надо, чтоб
жена принесла свое, а муж свое. У меня служба - у нее связи и маленькие
средства. Это в наше время что-нибудь такое значит, не так ли? А главное она
прекрасная, почтенная девушка и любит меня...
  Берг покраснел и улыбнулся.
  - И я люблю ее, потому что у нее характер рассудительный - очень хороший. Вот
другая ее сестра - одной фамилии, а совсем другое, и неприятный характер, и ума
нет того, и эдакое, знаете?... Неприятно... А моя невеста... Вот будете
приходить к нам... - продолжал Берг, он хотел сказать обедать, но раздумал и
сказал: "чай пить", и, проткнув его быстро языком, выпустил круглое, маленькое
колечко табачного дыма, олицетворявшее вполне его мечты о счастьи.
  Подле первого чувства недоуменья, возбужденного в родителях предложением Берга,
в семействе водворилась обычная в таких случаях праздничность и радость, но
радость была не искренняя, а внешняя. В чувствах родных относительно этой
свадьбы были заметны замешательство и стыдливость. Как будто им совестно было
теперь за то, что они мало любили Веру, и теперь так охотно сбывали ее с рук.
  Больше всех смущен был старый граф. Он вероятно не умел бы назвать того, что
было причиной его смущенья, а причина эта была его денежные дела. Он решительно
не знал, что у него есть, сколько у него долгов и что он в состоянии будет дать
в приданое Вере. Когда родились дочери, каждой было назначено по 300 душ в
приданое; но одна из этих деревень была уж продана, другая заложена и так
просрочена, что должна была продаваться, поэтому отдать имение было невозможно.
  Денег тоже не было.
  Берг уже более месяца был женихом и только неделя оставалась до свадьбы, а граф
еще не решил с собой вопроса о приданом и не говорил об этом с женою. Граф то
хотел отделить Вере рязанское именье, то хотел продать лес, то занять денег под
вексель. За несколько дней до свадьбы Берг вошел рано утром в кабинет к графу и
с приятной улыбкой почтительно попросил будущего тестя объявить ему, что будет
дано за графиней Верой. Граф так смутился при этом давно предчувствуемом
вопросе, что сказал необдуманно первое, что пришло ему в голову.
  - Люблю, что позаботился, люблю, останешься доволен...
  И он, похлопав Берга по плечу, встал, желая прекратить разговор. Но Берг,
приятно улыбаясь, объяснил, что, ежели он не будет знать верно, что будет дано
за Верой, и не получит вперед хотя части того, что назначено ей, то он принужден
будет отказаться.
  - Потому что рассудите, граф, ежели бы я теперь позволил себе жениться, не имея
определенных средств для поддержания своей жены, я поступил бы подло...
  Разговор кончился тем, что граф, желая быть великодушным и не подвергаться новым
просьбам, сказал, что он выдает вексель в 80 тысяч. Берг кротко улыбнулся,
поцеловал графа в плечо и сказал, что он очень благодарен, но никак не может
теперь устроиться в новой жизни, не получив чистыми деньгами 30 тысяч. - Хотя
бы 20 тысяч, граф, - прибавил он; - а вексель тогда только в 60 тысяч.
  - Да, да, хорошо, - скороговоркой заговорил граф, - только уж извини, дружок,
20 тысяч я дам, а вексель кроме того на 80 тысяч дам. Так-то, поцелуй меня.

                  XII.

    Наташе было 16 лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому
назад по пальцам считала с Борисом после того, как она с ним поцеловалась. С тех
пор она ни разу не видала Бориса. Перед Соней и с матерью, когда разговор
заходил о Борисе, она совершенно свободно говорила, как о деле решенном, что
всё, что было прежде, - было ребячество, про которое не стоило и говорить, и
которое давно было забыто. Но в самой тайной глубине ее души, вопрос о том, было
ли обязательство к Борису шуткой или важным, связывающим обещанием, мучил ее.
  С самых тех пор, как Борис в 1805 году из Москвы уехал в армию, он не видался с
Ростовыми. Несколько раз он бывал в Москве, проезжал недалеко от Отрадного, но
ни разу не был у Ростовых.
  Наташе приходило иногда к голову, что он не хотел видеть ее, и эти догадки ее
подтверждались тем грустным тоном, которым говаривали о нем старшие:
  - В нынешнем веке не помнят старых друзей, - говорила графиня вслед за
упоминанием о Борисе.
  Анна Михайловна, в последнее время реже бывавшая у Ростовых, тоже держала себя
как-то особенно достойно, и всякий раз восторженно и благодарно говорила о
достоинствах своего сына и о блестящей карьере, на которой он находился. Когда
Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом.
  Он ехал к ним не без волнения. Воспоминание о Наташе было самым поэтическим
воспоминанием Бориса. Но вместе с тем он ехал с твердым намерением ясно дать
почувствовать и ей, и родным ее, что детские отношения между ним и Наташей не
могут быть обязательством ни для нее, ни для него. У него было блестящее
положение в обществе, благодаря интимности с графиней Безуховой, блестящее
положение на службе, благодаря покровительству важного лица, доверием которого
он вполне пользовался, и у него были зарождающиеся планы женитьбы на одной из
самых богатых невест Петербурга, которые очень легко могли осуществиться. Когда
Борис вошел в гостиную Ростовых, Наташа была в своей комнате. Узнав о его
приезде, она раскрасневшись почти вбежала в гостиную, сияя более чем ласковой
улыбкой.
  Борис помнил ту Наташу в коротеньком платье, с черными, блестящими из под локон
глазами и с отчаянным, детским смехом, которую он знал 4 года тому назад, и
потому, когда вошла совсем другая Наташа, он смутился, и лицо его выразило
восторженное удивление. Это выражение его лица обрадовало Наташу.
  - Что, узнаешь свою маленькую приятельницу-шалунью? - сказала графиня. Борис
поцеловал руку Наташи и сказал, что он удивлен происшедшей в ней переменой.
  - Как вы похорошели!
  "Еще бы!", отвечали смеющиеся глаза Наташи.
  - А папа постарел? - спросила она. Наташа села и, не вступая в разговор Бориса
с графиней, молча рассматривала своего детского жениха до малейших подробностей.
  Он чувствовал на себе тяжесть этого упорного, ласкового взгляда и изредка
взглядывал на нее.
  Мундир, шпоры, галстук, прическа Бориса, всё это было самое модное и сomme il
faut. 26 Это сейчас заметила Наташа. Он сидел немножко боком на кресле подле
графини, поправляя правой рукой чистейшую, облитую перчатку на левой, говорил с
особенным, утонченным поджатием губ об увеселениях высшего петербургского света
и с кроткой насмешливостью вспоминал о прежних московских временах и московских
знакомых. Не нечаянно, как это чувствовала Наташа, он упомянул, называя высшую
аристократию, о бале посланника, на котором он был, о приглашениях к NN и к SS.
  Наташа сидела всё время молча, исподлобья глядя на него. Взгляд этот всё больше
и больше, и беспокоил, и смущал Бориса. Он чаще оглядывался на Наташу и
прерывался в рассказах. Он просидел не больше 10 минут и встал, раскланиваясь.
  Всё те же любопытные, вызывающие и несколько насмешливые глаза смотрели на него.
  После первого своего посещения, Борис сказал себе, что Наташа для него точно так
же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству,
потому что женитьба на ней - девушке почти без состояния, - была бы гибелью
его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы
неблагородным поступком. Борис решил сам с собою избегать встреч с Наташей, нo,
несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто и
целые дни проводить у Ростовых. Ему представлялось, что ему необходимо было
объясниться с Наташей, сказать ей, что всё старое должно быть забыто, что,
несмотря на всё... она не может быть его женой, что у него нет состояния, и ее
никогда не отдадут за него. Но ему всё не удавалось и неловко было приступить к
этому объяснению. С каждым днем он более и более запутывался. Наташа, по
замечанию матери и Сони, казалась по старому влюбленной в Бориса. Она пела ему
его любимые песни, показывала ему свой альбом, заставляла его писать в него, не
позволяла поминать ему о старом, давая понимать, как прекрасно было новое; и
каждый день он уезжал в тумане, не сказав того, что намерен был сказать, сам не
зная, что он делал и для чего он приезжал, и чем это кончится. Борис перестал
бывать у Элен, ежедневно получал укоризненные записки от нее и всё-таки целые
дни проводил у Ростовых.

                  XIII.

    Однажды вечером, когда старая графиня, вздыхая и крехтя, в ночном чепце и
кофточке, без накладных буклей, и с одним бедным пучком волос, выступавшим
из-под белого, коленкорового чепчика, клала на коврике земные поклоны вечерней
молитвы, ее дверь скрипнула, и в туфлях на босу ногу, тоже в кофточке и в
папильотках, вбежала Наташа. Графиня оглянулась и нахмурилась. Она дочитывала
свою последнюю молитву: "Неужели мне одр сей гроб будет?" Молитвенное настроение
ее было уничтожено. Наташа, красная, оживленная, увидав мать на молитве, вдруг
остановилась на своем бегу, присела и невольно высунула язык, грозясь самой
себе. Заметив, что мать продолжала молитву, она на цыпочках подбежала к кровати,
быстро скользнув одной маленькой ножкой о другую, скинула туфли и прыгнула на
тот одр, за который графиня боялась, как бы он не был ее гробом. Одр этот был
высокий, перинный, с пятью всё уменьшающимися подушками. Наташа вскочила,
утонула в перине, перевалилась к стенке и начала возиться под одеялом,
укладываясь, подгибая коленки к подбородку, брыкая ногами и чуть слышно смеясь,
то закрываясь с головой, то взглядывая на мать. Графиня кончила молитву и с
строгим лицом подошла к постели; но, увидав, что Наташа закрыта с головой,
улыбнулась своей доброй, слабой улыбкой.
  - Ну, ну, ну, - сказала мать.
  - Мама, можно поговорить, да? - сказала Hаташa. - Ну, в душку один раз, ну
еще, и будет. - И она обхватила шею матери и поцеловала ее под подбородок. В
обращении своем с матерью Наташа выказывала внешнюю грубость манеры, но так была
чутка и ловка, что как бы она ни обхватила руками мать, она всегда умела это
сделать так, чтобы матери не было ни больно, ни неприятно, ни неловко.
  - Ну, об чем же нынче? - сказала мать, устроившись на подушках и подождав,
пока Наташа, также перекатившись раза два через себя, не легла с ней рядом под
одним одеялом, выпростав руки и приняв серьезное выражение.
  Эти ночные посещения Наташи, совершавшиеся до возвращения графа из клуба, были
одним из любимейших наслаждений матери и дочери.
  - Об чем же нынче? А мне нужно тебе сказать...
  Наташа закрыла рукою рот матери.
  - О Борисе... Я знаю, - сказала она серьезно, - я затем и пришла. Не
говорите, я знаю. Нет, скажите! - Она отпустила руку. - Скажите, мама. Он мил?
  
  - Наташа, тебе 16 лет, в твои года я была замужем. Ты говоришь, что Боря мил.
  Он очень мил, и я его люблю как сына, но что же ты хочешь?... Что ты думаешь? Ты
ему совсем вскружила голову, я это вижу...
  Говоря это, графиня оглянулась на дочь. Наташа лежала, прямо и неподвижно глядя
вперед себя на одного из сфинксов красного дерева, вырезанных на углах кровати,
так что графиня видела только в профиль лицо дочери. Лицо это поразило графиню
своей особенностью серьезного и сосредоточенного выражения.
  Наташа слушала и соображала.
  - Ну так что ж? - сказала она.
  - Ты ему вскружила совсем голову, зачем? Что ты хочешь от него? Ты знаешь, что
тебе нельзя выйти за него замуж.
  - Отчего? - не переменяя положения, сказала Наташа.
  - Оттого, что он молод, оттого, что он беден, оттого, что он родня... оттого,
что ты и сама не любишь его.
  - А почему вы знаете?
  - Я знаю. Это не хорошо, мой дружок.
  - А если я хочу... - сказала Наташа.
  - Перестань говорить глупости, - сказала графиня.
  - А если я хочу...
  - Наташа, я серьезно...
  Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и поцеловала
ее сверху, потом в ладонь, потом опять повернула и стала целовать ее в косточку
верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в косточку, шопотом
приговаривая: "январь, февраль, март, апрель, май".
  - Говорите, мама, что же вы молчите? Говорите, - сказала она, оглядываясь на
мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из-за этого созерцания,
казалось, забыла всё, что она хотела сказать.
  - Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его
таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей,
которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть, нашел себе
партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.
  - Сходит? - повторила Наташа.
  - Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin...
  - Знаю - Кирилла Матвеич, да ведь он старик?
  - Не всегда был старик. Но вот что, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так
часто ездить...
  - Отчего же не надо, коли ему хочется?
  - Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.
  - Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Что за глупости! - говорила
Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность.
  - Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. - Наташа
улыбаясь поглядела на мать.
  - Не замуж, а так, - повторила она.
  - Как же это, мой друг?
  - Да так. Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а... так.
  - Так, так, - повторила графиня и, трясясь всем своим телом, засмеялась
добрым, неожиданным старушечьим смехом.
  - Полноте смеяться, перестаньте, - закричала Наташа, - всю кровать трясете.
  Ужасно вы на меня похожи, такая же хохотунья... Постойте... - Она схватила обе
руки графини, поцеловала на одной кость мизинца - июнь, и продолжала целовать
июль, август на другой руке. - Мама, а он очень влюблен? Как на ваши глаза? В
вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем
вкусе - он узкий такой, как часы столовые... Вы не понимаете?...Узкий, знаете,
серый, светлый...
  - Что ты врешь! - сказала графиня.
  Наташа продолжала:
  - Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял... Безухий - тот синий,
темно-синий с красным, и он четвероугольный.
  - Ты и с ним кокетничаешь, - смеясь сказала графиня.
  - Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно-синий с красным, как вам
растолковать...
  - Графинюшка, - послышался голос графа из за двери. - Ты не спишь? - Наташа
вскочила босиком, захватила в руки туфли и убежала в свою комнату.
  Она долго не могла заснуть. Она всё думала о том, что никто никак не может
понять всего, что она понимает, и что в ней есть.
  "Соня?" подумала она, глядя на спящую, свернувшуюся кошечку с ее огромной косой.
  "Нет, куда ей! Она добродетельная. Она влюбилась в Николеньку и больше ничего
знать не хочет. Мама, и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как... она
мила", - продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это
говорит про нее какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина...
  "Всё, всё в ней есть, - продолжал этот мужчина, - умна необыкновенно, мила и
потом хороша, необыкновенно хороша, ловка, - плавает, верхом ездит отлично, а
голос! Можно сказать, удивительный голос!" Она пропела свою любимую музыкальную
фразу из Херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной
мысли, что она сейчас заснет, крикнула Дуняшу потушить свечку, и еще Дуняша не
успела выйти из комнаты, как она уже перешла в другой, еще более счастливый мир
сновидений, где всё было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но
только было еще лучше, потому что было по другому.
  ---
На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того
дня он перестал бывать у Ростовых.

                  XIV.

    31-го декабря, накануне нового 1810 года, le reveillon, 27 был бал у
Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и
государь.
  На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом
вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни
жандармы, но полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи
отъезжали, и всё подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на
шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и
горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам, и торопливо и
беззвучно проходили по сукну подъезда.
  Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и снимались
шапки.
  - Государь?... Нет, министр... принц... посланник... Разве не видишь перья?...
  - говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех,
и называл по имени знатнейших вельмож того времени.
  Уже одна треть гостей приехала на этот бал, а у Ростовых, долженствующих быть на
этом бале, еще шли торопливые приготовления одевания.
  Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых, много
страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово, и не
устроится всё так, как было нужно.
  Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и
родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая
провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.
  В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду;
а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.
  Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в 8
часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все
силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтобы они все: она, мама, Соня
были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине
должно было быть масака бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на
розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны
a la grecque. 28
Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно
тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые,
ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти
окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех,
отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре.
  Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем,
прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
  - Не так, не так, Соня, - сказала Наташа, поворачивая голову от прически и
хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная.
  - Не так бант, поди сюда. - Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.
  - Позвольте, барышня, нельзя так, - говорила горничная, державшая волоса
Наташи.
  - Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.
  - Скоро ли вы? - послышался голос графини, - уж десять сейчас.
  - Сейчас, сейчас. - А вы готовы, мама?
  - Только току приколоть.
  - Не делайте без меня, - крикнула Наташа: - вы не сумеете!
  - Да уж десять.
  На бале решено было быть в половине одиннадцатого, a надо было еще Наташе
одеться и заехать к Таврическому саду.
  Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из-под которой виднелись бальные
башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом
побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва успев
поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей юбку.
  Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две
девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала
от графини к Соне; четвертая держала на высоко-поднятой руке всё дымковое
платье.
  - Мавруша, скорее, голубушка!
  - Дайте наперсток оттуда, барышня.
  - Скоро ли, наконец? - сказал граф, входя из-за двери. - Вот вам духи.
  Перонская уж заждалась.
  - Готово, барышня, - говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое
дымковое платье и что-то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание
воздушности и чистоты того, что она держала.
  Наташа стала надевать платье.
  - Сейчас, сейчас, не ходи, папа, - крикнула она отцу, отворившему дверь, еще
из под дымки юбки, закрывавшей всё ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту
графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и
припомаженный.
  - Ах, папа, ты как хорош, прелесть! - сказала Наташа, стоя посреди комнаты и
расправляя складки дымки.
  - Позвольте, барышня, позвольте, - говорила девушка, стоя на коленях,
обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.
  - Воля твоя! - с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, -
воля твоя, опять длинно!
  Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.
  - Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, - сказала Мавруша, ползавшая по полу за
барышней.
  - Ну длинно, так заметаем, в одну минутую заметаем, - сказала решительная
Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за
работу.
  В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном
платье.
  - Уу! моя красавица! - закричал граф, - лучше вас всех!... - Он хотел обнять
ее, но она краснея отстранилась, чтоб не измяться.
  - Мама, больше на бок току, - проговорила Наташа. - Я переколю, и бросилась
вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек
дымки.
  - Боже мой! Что ж это такое? Я ей Богу не виновата...
  - Ничего, заметаю, не видно будет, - говорила Дуняша.
  - Красавица, краля-то моя! - сказала из-за двери вошедшая няня. - А
Сонюшка-то, ну красавицы!...
  В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно было
заехать к Таврическому саду.
  Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее
происходило точно то же, что у Ростовых, хотя не с такой торопливостью (для нее
это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено старое,
некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, и так же, как у
Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда
она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты
Ростовых.
  Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в одиннадцать
часов разместились по каретам и поехали.

                  XV.

    Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела подумать
о том, что предстоит ей.
  В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты, она
в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных
залах - музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То,
что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет:
  так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она
поняла всё то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну
подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери
между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо
было себя держать на бале и постаралась принять ту величественную манеру,
которую она считала необходимой для девушки на бале. Но к счастью ее она
почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее
забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять
той манеры, которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь
всеми силами только скрыть его. И эта-то была та самая манера, которая более
всего шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в
бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых,
голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.
  Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Всё
смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу, равномерный гул
голосов, шагов, приветствий - оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил
ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и
те же слова входившим: "charme de vous voir", 29 так же встретили и Ростовых с
Перонской.
  Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково
присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе.
  Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей
хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое,
невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами
Наташу и спросил у графа, которая его дочь?
  - Charmante! 30 - сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.
  В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня
поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что
несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она
понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько
успокоило ее.
  "Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас" - подумала она.
  Перонская называла графине самых значительных лиц, бывших на бале.
  - Вот это голландский посланик, видите, седой, - говорила Перонская, указывая
на старичка с серебряной сединой курчавых, обильных волос, окруженного дамами,
которых он чему-то заставлял смеяться.
  - А вот она, царица Петербурга, графиня Безухая, - говорила она, указывая на
входившую Элен.
  - Как хороша! Не уступит Марье Антоновне; смотрите, как за ней увиваются и
молодые и старые. И хороша, и умна... Говорят принц... без ума от нее. А вот эти
две, хоть и нехороши, да еще больше окружены.
  Она указала на проходивших через залу даму с очень некрасивой дочерью.
  - Это миллионерка-невеста, - сказала Перонская. - А вот и женихи.
  - Это брат Безуховой - Анатоль Курагин, - сказала она, указывая на красавца
кавалергарда, который прошел мимо их, с высоты поднятой головы через дам глядя
куда-то. - Как хорош! неправда ли? Говорят, женят его на этой богатой. .И
ваш-то соusin, Друбецкой, тоже очень увивается. Говорят, миллионы. - Как же,
это сам французский посланник, - отвечала она о Коленкуре на вопрос графини,
кто это. - Посмотрите, как царь какой-нибудь. А всё-таки милы, очень милы
французы. Нет милей для общества. А вот и она! Нет, всё лучше всех наша Марья-то
Антоновна! И как просто одета. Прелесть! - А этот-то, толстый, в очках,
фармазон-всемирный, - сказала Перонская, указывая на Безухова. - С женою-то
его рядом поставьте: то-то шут гороховый!
  Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и
налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе базара. Он
продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого-то.
  Наташа с радостью смотрела на знакомое лицо Пьера, этого шута горохового, как
называла его Перонская, и знала, что Пьер их, и в особенности ее, отыскивал в
толпе. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров.
  Но, не дойдя до них, Безухой остановился подле невысокого, очень красивого
брюнета в белом мундире, который, стоя у окна, разговаривал с каким-то высоким
мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала невысокого молодого человека
в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим,
повеселевшим и похорошевшим.
  - Вот еще знакомый, Болконский, видите, мама? - сказала Наташа, указывая на
князя Андрея. - Помните, он у нас ночевал в Отрадном.
  - А, вы его знаете? - сказала Перонская. - Терпеть не могу. Il fait a present
la pluie et le beau temps. 31 И гордость такая, что границ нет! По папеньке
пошел. И связался с Сперанским, какие-то проекты пишут. Смотрите, как с дамами
обращается! Она с ним говорит, а он отвернулся, - сказала она, указывая на
него. - Я бы его отделала, если бы он со мной так поступил, как с этими дамами.
  

                  XVI.

    Вдруг всё зашевелилось, толпа заговорила, подвинулась, опять раздвинулась, и
между двух расступившихся рядов, при звуках заигравшей музыки, вошел государь.
  За ним шли хозяин и хозяйка. Государь шел быстро, кланяясь направо и налево, как
бы стараясь скорее избавиться от этой первой минуты встречи. Музыканты играли
Польской, известный тогда по словам, сочиненным на него. Слова эти начинались:
  "Александр, Елизавета, восхищаете вы нас..." Государь прошел в гостиную, толпа
хлынула к дверям; несколько лиц с изменившимися выражениями поспешно прошли туда
и назад. Толпа опять отхлынула от дверей гостиной, в которой показался государь,
разговаривая с хозяйкой. Какой-то молодой человек с растерянным видом наступал
на дам, прося их посторониться. Некоторые дамы с лицами, выражавшими совершенную
забывчивость всех условий света, портя свои туалеты, теснились вперед. Мужчины
стали подходить к дамам и строиться в пары Польского.
  Всё расступилось, и государь, улыбаясь и не в такт ведя за руку хозяйку дома,
вышел из дверей гостиной. За ним шли хозяин с М. А. Нарышкиной, потом
посланники, министры, разные генералы, которых не умолкая называла Перонская.
  Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись итти в Польской.
  Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней в числе меньшей части
дам, оттесненных к стене и не взятых в Польской. Она стояла, опустив свои
тоненькие руки, и с мерно-поднимающейся, чуть определенной грудью, сдерживая
дыхание, блестящими, испуганными глазами глядела перед собой, с выражением
готовности на величайшую радость и на величайшее горе. Ее не занимали ни
государь, ни все важные лица, на которых указывала Перонская - у ней была одна
мысль: "неужели так никто не подойдет ко мне, неужели я не буду танцовать между
первыми, неужели меня не заметят все эти мужчины, которые теперь, кажется, и не
видят меня, а ежели смотрят на меня, то смотрят с таким выражением, как будто
говорят: А! это не она, так и нечего смотреть. Нет, это не может быть!" -
думала она. - "Они должны же знать, как мне хочется танцовать, как я отлично
танцую, и как им весело будет танцовать со мною".
  Звуки Польского, продолжавшегося довольно долго, уже начинали звучать грустно,
  - воспоминанием в ушах Наташи. Ей хотелось плакать. Перонская отошла от них.
  Граф был на другом конце залы, графиня, Соня и она стояли одни как в лесу в этой
чуждой толпе, никому неинтересные и ненужные. Князь Андрей прошел с какой-то
дамой мимо них, очевидно их не узнавая. Красавец Анатоль, улыбаясь, что-то
говорил даме, которую он вел, и взглянул на лицо Наташе тем взглядом, каким
глядят на стены. Борис два раза прошел мимо них и всякий раз отворачивался. Берг
с женою, не танцовавшие, подошли к ним.
  Наташе показалось оскорбительно это семейное сближение здесь, на бале, как будто
не было другого места для семейных разговоров, кроме как на бале. Она не слушала
и не смотрела на Веру, что-то говорившую ей про свое зеленое платье.
  Наконец государь остановился подле своей последней дамы (он танцовал с тремя),
музыка замолкла; озабоченный адъютант набежал на Ростовых, прося их еще куда-то
посторониться, хотя они стояли у стены, и с хор раздались отчетливые, осторожные
и увлекательно-мерные звуки вальса. Государь с улыбкой взглянул на залу. Прошла
минута - никто еще не начинал. Адъютант-распорядитель подошел к графине
Безуховой и пригласил ее. Она улыбаясь подняла руку и положила ее, не глядя на
него, на плечо адъютанта. Адъютант-распорядитель, мастер своего дела, уверенно,
неторопливо и мерно, крепко обняв свою даму, пустился с ней сначала глиссадом,
по краю круга, на углу залы подхватил ее левую руку, повернул ее, и из-за всё
убыстряющихся звуков музыки слышны были только мерные щелчки шпор быстрых и
ловких ног адъютанта, и через каждые три такта на повороте как бы вспыхивало
развеваясь бархатное платье его дамы. Наташа смотрела на них и готова была
плакать, что это не она танцует этот первый тур вальса.
  Князь Андрей в своем полковничьем, белом (по кавалерии) мундире, в чулках и
башмаках, оживленный и веселый, стоял в первых рядах круга, недалеко от
Ростовых. Барон Фиргоф говорил с ним о завтрашнем, предполагаемом первом
заседании государственного совета. Князь Андрей, как человек близкий Сперанскому
и участвующий в работах законодательной комиссии, мог дать верные сведения о
заседании завтрашнего дня, о котором ходили различные толки. Но он не слушал
того, что ему говорил Фиргоф, и глядел то на государя, то на сбиравшихся
танцовать кавалеров, не решавшихся вступить в круг.
  Князь Андрей наблюдал этих робевших при государе кавалеров и дам, замиравших от
желания быть приглашенными.
  Пьер подошел к князю Андрею и схватил его за руку.
  - Вы всегда танцуете. Тут есть моя protegee, 32 Ростова молодая, пригласите ее,
  - сказал он.
  - Где? - спросил Болконский. - Виноват, - сказал он, обращаясь к барону, -
этот разговор мы в другом месте доведем до конца, а на бале надо танцовать. -
Он вышел вперед, по направлению, которое ему указывал Пьер. Отчаянное,
замирающее лицо Наташи бросилось в глаза князю Андрею. Он узнал ее, угадал ее
чувство, понял, что она была начинающая, вспомнил ее разговор на окне и с
веселым выражением лица подошел к графине Ростовой.
  - Позвольте вас познакомить с моей дочерью, - сказала графиня, краснея.
  - Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, - сказал князь
Андрей с учтивым и низким поклоном, совершенно противоречащим замечаниям
Перонской о его грубости, подходя к Наташе, и занося руку, чтобы обнять ее талию
еще прежде, чем он договорил приглашение на танец. Он предложил тур вальса. То
замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг
осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.
  "Давно я ждала тебя", как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка,
своей проявившейся из-за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо князя
Андрея. Они были вторая пара, вошедшая в круг. Князь Андрей был одним из лучших
танцоров своего времени. Наташа танцовала превосходно. Ножки ее в бальных
атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее делали свое дело, а лицо ее
сияло восторгом счастия. Ее оголенные шея и руки были худы и некрасивы. В
сравнении с плечами Элен, ее плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки;
но на Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу,
а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили, и которой бы очень
стыдно это было, ежели бы ее не уверили, что это так необходимо надо.
  Князь Андрей любил танцовать, и желая поскорее отделаться от политических и
умных разговоров, с которыми все обращались к нему, и желая поскорее разорвать
этот досадный ему круг смущения, образовавшегося от присутствия государя, пошел
танцовать и выбрал Наташу, потому что на нее указал ему Пьер и потому, что она
первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий,
подвижной стан, и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко
ему, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и
помолодевшим, когда, переводя дыханье и оставив ее, остановился и стал глядеть
на танцующих.

                  XVII.

    После князя Андрея к Наташе подошел Борис, приглашая ее на танцы, подошел и тот
танцор-адъютант, начавший бал, и еще молодые люди, и Наташа, передавая своих
излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала танцовать
целый вечер. Она ничего не заметила и не видала из того, что занимало всех на
этом бале. Она не только не заметила, как государь долго говорил с французским
посланником, как он особенно милостиво говорил с такой-то дамой, как принц
такой-то и такой-то сделали и сказали то-то, как Элен имела большой успех и
удостоилась особенного внимания такого-то; она не видала даже государя и
заметила, что он уехал только потому, что после его отъезда бал более оживился.
  Один из веселых котильонов, перед ужином, князь Андрей опять танцовал с Наташей.
  Он напомнил ей о их первом свиданьи в отрадненской аллее и о том, как она не
могла заснуть в лунную ночь, и как он невольно слышал ее. Наташа покраснела при
этом напоминании и старалась оправдаться, как будто было что -то стыдное в том
чувстве, в котором невольно подслушал ее князь Андрей.
  Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не
имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением,
радостью и робостью и даже ошибками во французском языке. Он особенно нежно и
бережно обращался и говорил с нею. Сидя подле нее, разговаривая с ней о самых
простых и ничтожных предметах, князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз
и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастию. В то
время, как Наташу выбирали и она с улыбкой вставала и танцовала по зале, князь
Андрей любовался в особенности на ее робкую грацию. В середине котильона Наташа,
окончив фигуру, еще тяжело дыша, подходила к своему месту. Новый кавалер опять
пригласил ее. Она устала и запыхалась, и видимо подумала отказаться, но тотчас
опять весело подняла руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею.
  "Я бы рада была отдохнуть и посидеть с вами, я устала; но вы видите, как меня
выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами всё это
понимаем", и еще многое и многое сказала эта улыбка. Когда кавалер оставил ее,
Наташа побежала через залу, чтобы взять двух дам для фигур.
  "Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет
моей женой", сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее.
  Она подошла прежде к кузине.
  "Какой вздор иногда приходит в голову! подумал князь Андрей; но верно только то,
что эта девушка так мила, так особенна, что она не протанцует здесь месяца и
выйдет замуж... Это здесь редкость", думал он, когда Наташа, поправляя
откинувшуюся у корсажа розу, усаживалась подле него.
  В конце котильона старый граф подошел в своем синем фраке к танцующим. Он
пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не
ответила и только улыбнулась такой улыбкой, которая с упреком говорила: "как
можно было спрашивать об этом?"
  - Так весело, как никогда в жизни! - сказала она, и князь Андрей заметил, как
быстро поднялись было ее худые руки, чтобы обнять отца и тотчас же опустились.
  Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей
ступени счастия, когда человек делается вполне доверчив и не верит в возможность
зла, несчастия и горя.
  ---
Пьер на этом бале в первый раз почувствовал себя оскорбленным тем положением,
которое занимала его жена в высших сферах. Он был угрюм и рассеян. Поперек лба
его была широкая складка, и он, стоя у окна, смотрел через очки, никого не видя.
  
  Наташа, направляясь к ужину, прошла мимо его.
  Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него. Ей
хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия.
  - Как весело, граф, - сказала она, - не правда ли?
  Пьер рассеянно улыбнулся, очевидно не понимая того, что ему говорили.
  - Да, я очень рад, - сказал он.
  "Как могут они быть недовольны чем-то, думала Наташа. Особенно такой хороший,
как этот Безухов?" На глаза Наташи все бывшие на бале были одинаково добрые,
милые, прекрасные люди, любящие друг друга: никто не мог обидеть друг друга, и
потому все должны были быть счастливы.

                  XVIII.

    На другой день князь Андрей вспомнил вчерашний бал, но не на долго остановился
на нем мыслями. "Да, очень блестящий был бал. И еще... да, Ростова очень мила.
  Что-то в ней есть свежее, особенное, не петербургское, отличающее ее". Вот всё,
что он думал о вчерашнем бале, и напившись чаю, сел за работу.
  Но от усталости или бессонницы (день был нехороший для занятий, и князь Андрей
ничего не мог делать) он всё критиковал сам свою работу, как это часто с ним
бывало, и рад был, когда услыхал, что кто-то приехал.
  Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывавший во всех
обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный
вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление как платье
  - по моде, но которые по этому-то кажутся самыми горячими партизанами
направлений. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и
тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания
государственного совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом
рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей,
которые произносятся только конституционными монархами. "Государь прямо сказал,
что совет и сенат суть государственные сословия; он сказал, что правление должно
иметь основанием не произвол, а твердые начала. Государь сказал, что финансы
должны быть преобразованы и отчеты быть публичны", рассказывал Бицкий, ударяя на
известные слова и значительно раскрывая глаза.
  - Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, - заключил
он.
  Князь Андрей слушал рассказ об открытии государственного совета, которого он
ожидал с таким нетерпением и которому приписывал такую важность, и удивлялся,
что событие это теперь, когда оно совершилось, не только не трогало его, но
представлялось ему более чем ничтожным. Он с тихой насмешкой слушал восторженный
рассказ Бицкого. Самая простая мысль приходила ему в голову: "Какое дело мне и
Бицкому, какое дело нам до того, что государю угодно было сказать в совете!
  Разве всё это может сделать меня счастливее и лучше?"
И это простое рассуждение вдруг уничтожило для князя Андрея весь прежний интерес
совершаемых преобразований. В этот же день князь Андрей должен был обедать у
Сперанского "en petit comite", 33 как ему сказал хозяин, приглашая его. Обед
этот в семейном и дружеском кругу человека, которым он так восхищался, прежде
очень интересовал князя Андрея, тем более что до сих пор он не видал Сперанского
в его домашнем быту; но теперь ему не хотелось ехать.
  В назначенный час обеда, однако, князь Андрей уже входил в собственный,
небольшой дом Сперанского у Таврического сада. В паркетной столовой небольшого
домика, отличавшегося необыкновенной чистотой (напоминающей монашескую чистоту)
князь Андрей, несколько опоздавший, уже нашел в пять часов собравшееся всё
общество этого petit comite, интимных знакомых Сперанского. Дам не было никого
кроме маленькой дочери Сперанского (с длинным лицом, похожим на отца) и ее
гувернантки. Гости были Жерве, Магницкий и Столыпин. Еще из передней князь
Андрей услыхал громкие голоса и звонкий, отчетливый хохот - хохот, похожий на
тот, каким смеются на сцене. Кто-то голосом, похожим на голос Сперанского,
отчетливо отбивал: ха... ха... ха... Князь Андрей никогда не слыхал смеха
Сперанского, и этот звонкий, тонкий смех государственного человека странно
поразил его.
  Князь Андрей вошел в столовую. Всё общество стояло между двух окон у небольшого
стола с закуской. Сперанский в сером фраке с звездой, очевидно в том еще белом
жилете и высоком белом галстухе, в которых он был в знаменитом заседании
государственного совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его.
  Магницкий, обращаясь к Михайлу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский
слушал, вперед смеясь тому, что скажет Магницкий. В то время как князь Андрей
вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил
Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко,
отчетливо смеялся Сперанский.
  Сперанский, всё еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку.
  - Очень рад вас видеть, князь, - сказал он. - Минутку... обратился он к
Магницкому, прерывая его рассказ. - У нас нынче уговор: обед удовольствия, и ни
слова про дела. - И он опять обратился к рассказчику, и опять засмеялся.
  Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на
смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю
Андрею. Всё, что прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею
в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно.
  За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания
смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж
кто-то другой заявил свою готовность рассказать что-то, что было еще смешнее.
  Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц
служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено
ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только
добродушно-комическое. Сперанский рассказал, как на совете сегодняшнего утра на
вопрос у глухого сановника о его мнении, сановник этот отвечал, что он того же
мнения. Жерве рассказал целое дело о ревизии, замечательное по бессмыслице всех
действующих лиц. Столыпин заикаясь вмешался в разговор и с горячностью начал
говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору
серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина, Жерве
вставил шутку и разговор принял опять прежнее, веселое направление.
  Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском
кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами
веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий
звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своей
фальшивой нотой почему-то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не
смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его
несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело.
  Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово
выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе.
  Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, всё было
остроумно и могло бы быть смешно; но чего-то, того самого, что составляет соль
веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает.
  После обеда дочь Сперанского с своей гувернанткой встали. Сперанский приласкал
дочь своей белой рукой, и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным
князю Андрею.
  Мужчины, по-английски, остались за столом и за портвейном. В середине
начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые, все были
одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский
улыбнулся и, очевидно желая отклонить разговор от принятого направления,
рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все
замолкли.
  Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и сказав: "нынче хорошее
винцо в сапожках ходит", отдал слуге и встал. Все встали и также шумно
разговаривая пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные
курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье
замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом.
  - Ну, теперь декламация! - сказал Сперанский, выходя из кабинета. -
Удивительный талант! - обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в
позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых
известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь
Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.
  - Куда вы так рано? - сказал Сперанский.
  - Я обещал на вечер...
  Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, непропускающие к
себе глаза и ему стало смешно, как он мог ждать чего-нибудь от Сперанского и от
всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность
тому, что делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал
звучать в ушах князя Андрея после того, как он уехал от Сперанского.
  Вернувшись домой, князь Андрей стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти
четыре месяца, как будто что-то новое. Он вспоминал свои хлопоты, искательства,
историю своего проекта военного устава, который был принят к сведению и о
котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная,
была уже сделана и представлена государю; вспомнил о заседаниях комитета, членом
которого был Берг; вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно
обсуживалось всё касающееся формы и процесса заседаний комитета, и как
старательно и кратко обходилось всё что касалось сущности дела. Он вспомнил о
своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык
статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он
живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань,
вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и приложив к ним права лиц, которые он
распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго
заниматься такой праздной работой.

                  XIX.

    На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не
был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем
бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю
Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила
ему приятное воспоминание.
  Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором
она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и всё семейство
Ростовых приняли князя Андрея, как старого друга, просто и радушно. Всё
семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему
составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие
старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь
Андрей не мог отказаться от обеда. "Да, это добрые, славные люди, думал
Болконский, разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они
имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы
на нем отделялась эта особенно-поэтическая, переполненная жизни, прелестная
девушка!"
Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него,
особенного мира, преисполненного каких-то неизвестных ему радостей, того чуждого
мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне, в лунную ночь, так
дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он
сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение.
  После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь.
  Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы
князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают
слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и
в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с
тем было грустно. Ему решительно не об чем было плакать, но он готов был
плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?...
  О своих надеждах на будущее?... Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать,
была вдруг живо-сознанная им страшная противуположность между чем-то
бесконечно-великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем
он был сам и даже была она. Эта противуположность томила и радовала его во время
ее пения.
  Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему
нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это
сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и
сказал, что ему нравится ее пение так же, как и всё, что она делает.
  Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке
ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажжа свечку, сидел в
постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так
радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на
вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтобы он был влюблен в Ростову;
он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его
представлялась ему в новом свете. "Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой
узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта
мне?" говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать
счастливые планы на будущее. Он решил сам собою, что ему надо заняться
воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в
отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. "Мне надо
пользоваться своей свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости,
говорил он сам себе. Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность
счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить
мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым", думал он.

                  XX.

    В одно утро полковник Адольф Берг, которого Пьер знал, как знал всех в Москве и
Петербурге, в чистеньком с иголочки мундире, с припомаженными наперед височками,
как носил государь Александр Павлович, приехал к нему.
  - Я сейчас был у графини, вашей супруги, и был так несчастлив, что моя просьба
не могла быть исполнена; надеюсь, что у вас, граф, я буду счастливее, - сказал
он, улыбаясь.
  - Что вам угодно, полковник? Я к вашим услугам.
  - Я теперь, граф, уж совершенно устроился на новой квартире, - сообщил Берг,
очевидно зная, что это слышать не могло не быть приятно; - и потому желал
сделать так, маленький вечерок для моих и моей супруги знакомых. (Он еще
приятнее улыбнулся.) Я хотел просить графиню и вас сделать мне честь пожаловать
к нам на чашку чая и... на ужин.
  - Только графиня Елена Васильевна, сочтя для себя унизительным общество
каких-то Бергов, могла иметь жестокость отказаться от такого приглашения. -
Берг так ясно объяснил, почему он желает собрать у себя небольшое и хорошее
общество, и почему это ему будет приятно, и почему он для карт и для чего-нибудь
дурного жалеет деньги, но для хорошего общества готов и понести расходы, что
Пьер не мог отказаться и обещался быть.
  - Только не поздно, граф, ежели смею просить, так без 10-ти минут в восемь,
смею просить. Партию составим, генерал наш будет. Он очень добр ко мне.
  Поужинаем, граф. Так сделайте одолжение.
  Противно своей привычке опаздывать, Пьер в этот день вместо восьми без 10-ти
минут, приехал к Бергам в восемь часов без четверти.
  Берги, припася, что нужно было для вечера, уже готовы были к приему гостей.
  В новом, чистом, светлом, убранном бюстиками и картинками и новой мебелью,
кабинете сидел Берг с женою. Берг, в новеньком, застегнутом мундире сидел возле
жены, объясняя ей, что всегда можно и должно иметь знакомства людей, которые
выше себя, потому что тогда только есть приятность от знакомств. - "Переймешь
что-нибудь, можешь попросить о чем-нибудь. Вот посмотри, как я жил с первых
чинов (Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами). Мои товарищи
теперь еще ничто, а я на ваканции полкового командира, я имею счастье быть вашим
мужем (он встал и поцеловал руку Веры, но по пути к ней отогнул угол
заворотившегося ковра). И чем я приобрел всё это? Главное умением выбирать свои
знакомства. Само собой разумеется, что надо быть добродетельным и аккуратным".
  Берг улыбнулся с сознанием своего превосходства над слабой женщиной и замолчал,
подумав, что всё-таки эта милая жена его есть слабая женщина, которая не может
постигнуть всего того, что составляет достоинство мужчины, - ein Mann zu sein.
  34 Вера в то же время также улыбнулась с сознанием своего превосходства над
добродетельным, хорошим мужем, но который всё-таки ошибочно, как и все мужчины,
по понятию Веры, понимал жизнь. Берг, судя по своей жене, считал всех женщин
слабыми и глупыми. Вера, судя по одному своему мужу и распространяя это
замечание, полагала, что все мужчины приписывают только себе разум, а вместе с
тем ничего не понимают, горды и эгоисты.
  Берг встал и, обняв свою жену осторожно, чтобы не измять кружевную пелеринку, за
которую он дорого заплатил, поцеловал ее в середину губ.
  - Одно только, чтобы у нас не было так скоро детей, - сказал он по
бессознательной для себя филиации идей.
  - Да, - отвечала Вера, - я совсем этого не желаю. Надо жить для общества.
  - Точно такая была на княгине Юсуповой, - сказал Берг, с счастливой и доброй
улыбкой, указывая на пелеринку.
  В это время доложили о приезде графа Безухого. Оба супруга переглянулись
самодовольной улыбкой, каждый себе приписывая честь этого посещения.
  "Вот что значит уметь делать знакомства, подумал Берг, вот что значит уметь
держать себя!"
  - Только пожалуйста, когда я занимаю гостей, - сказала Вера, - ты не
перебивай меня, потому что я знаю чем занять каждого, и в каком обществе что
надо говорить.
  Берг тоже улыбнулся.
  - Нельзя же: иногда с мужчинами мужской разговор должен быть, - сказал он.
  Пьер был принят в новенькой гостиной, в которой нигде сесть нельзя было, не
нарушив симметрии, чистоты и порядка, и потому весьма понятно было и не странно,
что Берг великодушно предлагал разрушить симметрию кресла, или дивана для
дорогого гостя, и видимо находясь сам в этом отношении в болезненной
нерешительности, предложил решение этого вопроса выбору гостя. Пьер расстроил
симметрию, подвинув себе стул, и тотчас же Берг и Вера начали вечер, перебивая
один другого и занимая гостя.
  Вера, решив в своем уме, что Пьера надо занимать разговором о французском
посольстве, тотчас же начала этот разговор. Берг, решив, что надобен и мужской
разговор, перебил речь жены, затрогивая вопрос о войне с Австриею и невольно с
общего разговора соскочил на личные соображения о тех предложениях, которые ему
были деланы для участия в австрийском походе, и о тех причинах, почему он не
принял их. Несмотря на то, что разговор был очень нескладный, и что Вера
сердилась за вмешательство мужского элемента, оба супруга с удовольствием
чувствовали, что, несмотря на то, что был только один гость, вечер был начат
очень хорошо, и что вечер был, как две капли воды похож на всякий другой вечер с
разговорами, чаем и зажженными свечами.
  Вскоре приехал Борис, старый товарищ Берга. Он с некоторым оттенком
превосходства и покровительства обращался с Бергом и Верой. За Борисом приехала
дама с полковником, потом сам генерал, потом Ростовы, и вечер уже совершенно,
несомненно стал похож на все вечера. Берг с Верой не могли удерживать радостной
улыбки при виде этого движения по гостиной, при звуке этого бессвязного говора,
шуршанья платьев и поклонов. Всё было, как и у всех, особенно похож был генерал,
похваливший квартиру, потрепавший по плечу Берга, и с отеческим самоуправством
распорядившийся постановкой бостонного стола. Генерал подсел к графу Илье
Андреичу, как к самому знатному из гостей после себя. Старички с старичками,
молодые с молодыми, хозяйка у чайного стола, на котором были точно такие же
печенья в серебряной корзинке, какие были у Паниных на вечере, всё было
совершенно так же, как у других.

                  XXI.

    Пьер, как один из почетнейших гостей, должен был сесть в бостон с Ильей
Андреичем, генералом и полковником. Пьеру за бостонным столом пришлось сидеть
против Наташи и странная перемена, происшедшая в ней со дня бала, поразила его.
  Наташа была молчалива, и не только не была так хороша, как она была на бале, но
она была бы дурна, ежели бы она не имела такого кроткого и равнодушного ко всему
вида.
  "Что с ней?" подумал Пьер, взглянув на нее. Она сидела подле сестры у чайного
стола и неохотно, не глядя на него, отвечала что-то подсевшему к ней Борису.
  Отходив целую масть и забрав к удовольствию своего партнера пять взяток, Пьер,
слышавший говор приветствий и звук чьих-то шагов, вошедших в комнату во время
сбора взяток, опять взглянул на нее.
  "Что с ней сделалось?" еще удивленнее сказал он сам себе.
  Князь Андрей с бережливо-нежным выражением стоял перед нею и говорил ей что-то.
  Она, подняв голову, разрумянившись и видимо стараясь удержать порывистое
дыхание, смотрела на него. И яркий свет какого-то внутреннего, прежде
потушенного огня, опять горел в ней. Она вся преобразилась. Из дурной опять
сделалась такою же, какою она была на бале.
  Князь Андрей подошел к Пьеру и Пьер заметил новое, молодое выражение и в лице
своего друга.
  Пьер несколько раз пересаживался во время игры, то спиной, то лицом к Наташе, и
во всё продолжение 6-ти роберов делал наблюдения над ней и своим другом.
  "Что-то очень важное происходит между ними", думал Пьер, и радостное и вместе
горькое чувство заставляло его волноваться и забывать об игре.
  После 6-ти роберов генерал встал, сказав, что эдак невозможно играть, и Пьер
получил свободу. Наташа в одной стороне говорила с Соней и Борисом, Вера о
чем-то с тонкой улыбкой говорила с князем Андреем. Пьер подошел к своему другу и
спросив не тайна ли то, что говорится, сел подле них. Вера, заметив внимание
князя Андрея к Наташе, нашла, что на вечере, на настоящем вечере, необходимо
нужно, чтобы были тонкие намеки на чувства, и улучив время, когда князь Андрей
был один, начала с ним разговор о чувствах вообще и о своей сестре. Ей нужно
было с таким умным (каким она считала князя Андрея) гостем приложить к делу свое
дипломатическое искусство.
  Когда Пьер подошел к ним, он заметил, что Вера находилась в самодовольном
увлечении разговора, князь Андрей (что с ним редко бывало) казался смущен.
  - Как вы полагаете? - с тонкой улыбкой говорила Вера. - Вы, князь, так
проницательны и так понимаете сразу характер людей. Что вы думаете о Натали,
может ли она быть постоянна в своих привязанностях, может ли она так, как другие
женщины (Вера разумела себя), один раз полюбить человека и навсегда остаться ему
верною? Это я считаю настоящею любовью. Как вы думаете, князь?
  - Я слишком мало знаю вашу сестру, - отвечал князь Андрей с насмешливой
улыбкой, под которой он хотел скрыть свое смущение, - чтобы решить такой тонкий
вопрос; и потом я замечал, что чем менее нравится женщина, тем она бывает
постояннее, - прибавил он и посмотрел на Пьера, подошедшего в это время к ним.
  - Да это правда, князь; в наше время, - продолжала Вера (упоминая о нашем
времени, как вообще любят упоминать ограниченные люди, полагающие, что они нашли
и оценили особенности нашего времени и что свойства людей изменяются со
временем), в наше время девушка имеет столько свободы, что le plaisir d'etre
courtisee 35 часто заглушает в ней истинное чувство. Et Nathalie, il faut
l'avouer, y est tres sensible. 36 Возвращение к Натали опять заставило неприятно
поморщиться князя Андрея; он хотел встать, но Вера продолжала с еще более
утонченной улыбкой.
  - Я думаю, никто так не был courtisee, 37 как она, - говорила Вера; - но
никогда, до самого последнего времени никто серьезно ей не нравился. Вот вы
знаете, граф, - обратилась она к Пьеру, - даже наш милый cousin Борис, который
был, entre nous, 38 очень и очень dans le pays du tendre... 39
Князь Андрей нахмурившись молчал.
  - Вы ведь дружны с Борисом? - сказала ему Вера.
  - Да, я его знаю...
  - Он верно вам говорил про свою детскую любовь к Наташе?
  - А была детская любовь? - вдруг неожиданно покраснев, спросил князь Андрей.
  - Да. Vous savez entre cousin et cousine cette intimite mene quelquefois a
l'amour: le cousinage est un dangereux voisinage, N'est ce pas? 40
  - О, без сомнения, - сказал князь Андрей, и вдруг, неестественно оживившись,
он стал шутить с Пьером о том, как он должен быть осторожным в своем обращении с
своими 50-ти-летними московскими кузинами, и в середине шутливого разговора
встал и, взяв под руку Пьера, отвел его в сторону.
  - Ну что? - сказал Пьер, с удивлением смотревший на странное оживление своего
друга и заметивший взгляд, который он вставая бросил на Наташу.
  - Мне надо, мне надо поговорить с тобой, - сказал князь Андрей. - Ты знаешь
наши женские перчатки (он говорил о тех масонских перчатках, которые давались
вновь избранному брату для вручения любимой женщине). - Я... Но нет, я после
поговорю с тобой... - И с странным блеском в глазах и беспокойством в движениях
князь Андрей подошел к Наташе и сел подле нее. Пьер видел, как князь Андрей
что-то спросил у нее, и она вспыхнув отвечала ему.
  Но в это время Берг подошел к Пьеру, настоятельно упрашивая его принять участие
в споре между генералом и полковником об испанских делах.
  Берг был доволен и счастлив. Улыбка радости не сходила с его лица. Вечер был
очень хорош и совершенно такой, как и другие вечера, которые он видел. Всё было
похоже. И дамские, тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал, возвышающий
голос, и самовар, и печенье; но одного еще недоставало, того, что он всегда
видел на вечерах, которым он желал подражать.
  Недоставало громкого разговора между мужчинами и спора о чем-нибудь важном и
умном. Генерал начал этот разговор и к нему-то Берг привлек Пьера.

                  XXII.

    На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать, так как его звал граф
Илья Андреич, и провел у них целый день.
  Все в доме чувствовали для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день
старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи испуганной, но счастливой и
восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем-то важным, имеющим
совершиться. Графиня печальными и серьезно-строгими глазами смотрела на князя
Андрея, когда он говорил с Наташей, и робко и притворно начинала какой-нибудь
ничтожный разговор, как скоро он оглядывался на нее. Соня боялась уйти от Наташи
и боялась быть помехой, когда она была с ними. Наташа бледнела от страха
ожидания, когда она на минуты оставалась с ним с глазу на глаз. Князь Андрей
поражал ее своей робостью. Она чувствовала, что ему нужно было сказать ей
что-то, но что он не мог на это решиться.
  Когда вечером князь Андрей уехал, графиня подошла к Наташе и шопотом сказала:
  - Ну что?
  - Мама, ради Бога ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя говорить, -
сказала Наташа.
  Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то испуганная, с
останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То она рассказывала
ей, как он хвалил ее, то как он говорил, что поедет за-границу, то, что он
спрашивал, где они будут жить это лето, то как он спрашивал ее про Бориса.
  - Но такого, такого... со мной никогда не бывало! - говорила она. - Только
мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит? Значит, что это
настоящее, да? Мама, вы спите?
  - Нет, душа моя, мне самой страшно, - отвечала мать. - Иди.
  - Все равно я не буду спать. Что за глупости спать? Maмаша, мамаша, такого со
мной никогда не бывало! - говорила она с удивлением и испугом перед тем
чувством, которое она сознавала в себе. - И могли ли мы думать!...
  Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в Отрадном,
она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье, что
тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была уверена в этом), что тот самый
теперь опять встретился ей, и, как кажется, неравнодушен к ней. "И надо было ему
нарочно теперь, когда мы здесь, приехать в Петербург. И надо было нам
встретиться на этом бале. Всё это судьба. Ясно, что это судьба, что всё это
велось к этому. Еще тогда, как только я увидала его, я почувствовала что-то
особенное".
  - Что ж он тебе еще говорил? Какие стихи-то эти? Прочти... - задумчиво сказала
мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в альбом Наташе.
  - Мама, это не стыдно, что он вдовец?
  - Полно, Наташа. Молись Богу. Les Marieiages se font dans les cieux. 41
  - Голубушка, мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! - крикнула Наташа, плача
слезами счастья и волнения и обнимая мать.
  В это же самое время князь Андрей сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к
Наташе и о твердо-взятом намерении жениться на ней.
  ---
В этот день у графини Елены Васильевны был раут, был французский посланник, был
принц, сделавшийся с недавнего времени частым посетителем дома графини, и много
блестящих дам и мужчин. Пьер был внизу, прошелся по залам, и поразил всех гостей
своим сосредоточенно-рассеянным и мрачным видом.
  Пьер со времени бала чувствовал в себе приближение припадков ипохондрии и с
отчаянным усилием старался бороться против них. Со времени сближения принца с
его женою, Пьер неожиданно был пожалован в камергеры, и с этого времени он стал
чувствовать тяжесть и стыд в большом обществе, и чаще ему стали приходить
прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В это же время замеченное им
чувство между покровительствуемой им Наташей и князем Андреем, своей
противуположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало
это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о
Наташе и князе Андрее. Опять всё ему казалось ничтожно в сравнении с вечностью,
опять представлялся вопрос: "к чему?". И он дни и ночи заставлял себя трудиться
над масонскими работами, надеясь отогнать приближение злого духа. Пьер в 12-м
часу, выйдя из покоев графини, сидел у себя наверху в накуренной, низкой
комнате, в затасканном халате перед столом и переписывал подлинные шотландские
акты, когда кто-то вошел к нему в комнату. Это был князь Андрей.
  - А, это вы, - сказал Пьер с рассеянным и недовольным видом. - А я вот
работаю, - сказал он, указывая на тетрадь с тем видом спасения от невзгод
жизни, с которым смотрят несчастливые люди на свою работу.
  Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился
перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся
ему.
  - Ну, душа моя, - сказал он, - я вчера хотел сказать тебе и нынче за этим
приехал к тебе. Никогда не испытывал ничего подобного. Я влюблен, мой друг.
  Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван, подле князя
Андрея.
  - В Наташу Ростову, да? - сказал он.
  - Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера
я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за что в мире. Я не жил
прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить
меня?... Я стар для нее... Что ты не говоришь?...
  - Я? Я? Что я говорил вам, - вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по
комнате. - Я всегда это думал... Эта девушка такое сокровище, такое... Это
редкая девушка... Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь,
женитесь, женитесь и женитесь... И я уверен, что счастливее вас не будет
человека.
  - Но она!
  - Она любит вас.
  - Не говори вздору... - сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.
  - Любит, я знаю, - сердито закричал Пьер.
  - Нет, слушай, - сказал князь Андрей, останавливая его за руку. - Ты знаешь
ли, в каком я положении? Мне нужно сказать все кому-нибудь.
  - Ну, ну, говорите, я очень рад, - говорил Пьер, и действительно лицо его
изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь
Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его
презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед
которым он решался высказаться; но зато он ему высказывал всё, что у него было
на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о
том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он
заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его
согласия, то он удивлялся, как на что-то странное, чуждое, от него независящее,
на то чувство, которое владело им.
  - Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, - говорил
князь Андрей. - Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир
разделен для меня на две половины: одна - она и там всё счастье надежды, свет;
другая половина - всё, где ее нет, там всё уныние и темнота...
  - Темнота и мрак, - повторил Пьер, - да, да, я понимаю это.
  - Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты
понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.
  - Да, да, - подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего
друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее
представлялась своя собственная.

                  XXIII.

    Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей
уехал к отцу.
  Отец с наружным спокойствием, но внутренней злобой принял сообщение сына. Он не
мог понять того, чтобы кто-нибудь хотел изменять жизнь, вносить в нее что-нибудь
новое, когда жизнь для него уже кончалась. - "Дали бы только дожить так, как я
хочу, а потом бы делали, что хотели", говорил себе старик. С сыном однако он
употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв
спокойный тон, он обсудил всё дело.
  Во-первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и
знатности. Во-вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем
(старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В-третьих, был сын,
которого жалко было отдать девчонке. В-четвертых, наконец, - сказал отец,
насмешливо глядя на сына, - я тебя прошу, отложи дело на год, съезди
за-границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом,
ежели уж любовь, страсть, упрямство, что хочешь, так велики, тогда женись.
  - И это последнее мое слово, знай, последнее... - кончил князь таким тоном,
которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.
  Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей
невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому
времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на
год.
  Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых, князь Андрей
вернулся в Петербург.
  ---
На другой день после своего объяснения с матерью, Наташа ждала целый день
Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же самое. Пьер
также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не
могла себе объяснить его отсутствия.
  Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и
унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по
вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все
знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего
горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
  Однажды она пришла к графине, хотела что-то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы
ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за что он наказан.
  Графиня стала успокоивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери,
вдруг прервала ее:
  - Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и
перестал...
  Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала:
  - И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем,
успокоилась...
  На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое
было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала
тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись
чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала
петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на
середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она
прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которой
эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг
стало весело. "Что об этом думать много и так хорошо", сказала она себе и стала
взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но
на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на
носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому
мерному топоту каблучка и поскрипыванью носка. Проходя мимо зеркала, она
заглянула в него. - "Вот она я!" как будто говорило выражение ее лица при виде
себя. - "Ну, и хорошо. И никого мне не нужно".
  Лакей хотел войти, чтобы убрать что-то в зале, но она не пустила его, опять
затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро
опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. - "Что
за прелесть эта Наташа!" сказала она опять про себя словами какого-то третьего,
собирательного, мужского лица. - "Хороша, голос, молода, и никому она не
мешает, оставьте только ее в покое". Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она
уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это.
  В передней отворилась дверь подъезда, кто-то спросил: дома ли? и послышались
чьи-то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала
звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она
это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.
  Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.
  - Мама, Болконский приехал! - сказала она. - Мама, это ужасно, это несносно!
  - Я не хочу... мучиться! Что же мне делать?...
  Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным
лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он
поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.
  - Давно уже мы не имели удовольствия... - начала было графиня, но князь Андрей
перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, что ему было
нужно.
  - Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было
переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, -
сказал он, взглянув на Наташу. - Мне нужно переговорить с вами, графиня, -
прибавил он после минутного молчания.
  Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.
  - Я к вашим услугам, - проговорила она.
  Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что-то сжимало ей
горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.
  "Сейчас? Сию минуту!... Нет, это не может быть!" думала она.
  Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. -
Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.
  - Поди, Наташа, я позову тебя, - сказала графиня шопотом.
  Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и
вышла.
  - Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, - сказал князь Андрей. Лицо
графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.
  - Ваше предложение... - степенно начала графиня. - Он молчал, глядя ей в
глаза. - Ваше предложение... (она сконфузилась) нам приятно, и... я принимаю
ваше предложение, я рада. И муж мой... я надеюсь... но от нее самой будет
зависеть...
  - Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие... даете ли вы мне его? -
сказал князь Андрей.
  - Да, - сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством
отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее
рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и
страшный для нее человек. - Я уверена, что мой муж будет согласен, - сказала
графиня, - но ваш батюшка...
  - Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия
положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это-то я хотел сообщить вам, -
сказал князь Андрей.
  - Правда, что Наташа еще молода, но так долго.
  - Это не могло быть иначе, - со вздохом сказал князь Андрей.
  - Я пошлю вам ее, - сказала графиня и вышла из комнаты.
  - Господи, помилуй нас, - твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что
Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами,
смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что-то. Увидав мать, она вскочила
и бросилась к ней.
  - Что? Мама?... Что?
  - Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, - сказала графиня холодно, как
показалось Наташе... - Поди... поди, - проговорила мать с грустью и укоризной
вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
  Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она
остановилась. "Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?"
спросила она себя и мгновенно ответила: "Да, всё: он один теперь дороже для меня
всего на свете". Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
  - Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
  Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо
ее говорило: "Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать?
  Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь".
  Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
  - Любите ли вы меня?
  - Да, да, - как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой
раз, чаще и чаще, и зарыдала.
  - Об чем? Что с вами?
  - Ах, я так счастлива, - отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась
ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и
поцеловала его.
  Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе
прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней
поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и
детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и
вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство,
хотя и не было так светло и поэтично как прежнее, было серьезнее и сильнее.
  - Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? - сказал князь
Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. "Неужели это я, та девочка-ребенок (все
так говорили обо мне) думала Наташа, неужели я теперь с этой минуты жена, равная
этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим. Неужели это
правда! неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я
большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да,
что он спросил у меня?"
  - Нет, - отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал.
  - Простите меня, - сказал князь Андрей, - но вы так молоды, а я уже так много
испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
  Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не
понимала.
  - Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, - продолжал
князь Андрей, - в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое
счастье; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились
бы, что вы не любите меня, или полюбили бы... - сказал князь Андрей с
неестественной улыбкой.
  - Зачем вы это говорите? - перебила его Наташа. - Вы знаете, что с того
самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, - сказала
она, твердо уверенная, что она говорила правду.
  - В год вы узнаете себя...
  - Це - лый год! - вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба
отсрочена на год. - Да отчего ж год? Отчего ж год?... - Князь Андрей стал ей
объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
  - И нельзя иначе? - спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице
его выразилась невозможность изменить это решение.
  - Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! - вдруг заговорила Наташа и опять
зарыдала. - Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. - Она взглянула в
лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
  - Нет, нет, я всё сделаю, - сказала она, вдруг остановив слезы, - я так
счастлива! - Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
  С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.

                  XXIV.

    Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей;
на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то
он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим
словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу.
  Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем
праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не
хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал
каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и
целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения
установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто
до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они
смотрели друг на друга, когда были еще ничем, теперь оба они чувствовали себя
совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними.
  Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он
казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю
Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что
он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться
его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при
нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел
говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с
Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому,
как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя
Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем
Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в
1805-м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того,
что случилось, было замечено домашними.
  В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда
сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда
вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко
они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было
говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые
она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь
Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа,
и сказал, что сын его не будет жить с ними.
  - Отчего? - испуганно сказала Наташа.
  - Я не могу отнять его у деда и потом...
  - Как бы я его любила! - сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я
знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
  Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета
на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на
них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги
оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил
(он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она
говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе
смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: "Что он ищет во мне? Чего-то
он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим
взглядом?" Иногда она входила в свойственное ей безумно-веселое расположение
духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся.
  Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и
всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы
совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не
пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
  Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со
времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и
смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика,
приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
  - Вы ведь давно знаете Безухого? - спросил он. - Вы любите его?
  - Да, он славный, но смешной очень.
  И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его
рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
  - Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, - сказал князь Андрей. - Я знаю его с
детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, - сказал он вдруг серьезно;
  - я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю... Ну, знаю, что я не
должен говорить об этом. Одно, - чтобы ни случилось с вами, когда меня не
будет...
  - Что ж случится?...
  - Какое бы горе ни было, - продолжал князь Андрей, - я вас прошу, m-lle
Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это
самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
  Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как
подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с
сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными
делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту,
как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. - Не уезжайте! - только
проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не
нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда
он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей
комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: - Ах, зачем он
уехал!
  Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее,
очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с
измененной нравственной физиогномией, как дети с другим лицом встают с постели
после продолжительной болезни.

                  XXV.

    Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год
после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем
прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на
княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как
можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому
две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений
и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых
девок или на баловство и порчу детей. - "Тебе хочется его (Николеньку) сделать
такой же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не
девку", говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourime, он спрашивал ее при
княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил...
  Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над
собой, чтобы прощать его. Разве мог он быть виноват перед нею, и разве мог отец
ее, который, она всё-таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что
такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове:
  "справедливость". Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в
одном простом и ясном законе - в законе любви и самоотвержения, преподанном нам
Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам он - Бог. Что ей было
за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой
страдать и любить, и это она делала.
  Зимой в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его
давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что-то случилось,
но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей
долго беседовал о чем-то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба
были недовольны друг другом.
  Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург
своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда
девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю
смерти своего брата, убитого в Турции.
  "Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julieie".
  "Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную
милость Бога, Который хочет испытать - любя вас - вас и вашу превосходную
мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю
утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без
ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные,
умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые
для счастия других - призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные,
вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я
видела и которую никогда не забуду - смерть моей милой невестки, произвела на
меня такое впечатление. Точно так же как вы спрашиваете судьбу, для чего было
умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было
умирать этому ангелу-Лизе, которая не только не сделала какого-нибудь зла
человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И что ж, мой
друг, вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю
ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была
только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их
большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к
Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски-невинна
для того, чтобы иметь силу перенести все обязанности матери. Она была
безупречна, как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью.
  Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое
чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я
не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная
смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на
брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом
отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг,
только для того, чтобы убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня
жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его
руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, что ни
случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую
зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И
вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего
заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен.
  Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические
дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с
равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой
Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из
слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, что делается
в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как
кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим
человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить
этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на
политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его
манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о
поездке в Москву. Всё, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров
о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро.
  Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея.
  Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он
теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким,
каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не
знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но
вместе с этой нравственной переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее
чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку
за-границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это
поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из
самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие
родства - я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он
здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он
взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи
из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне
пишете, - слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтобы
Андрей когда-нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот
почему: во-первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль
этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда-нибудь он
решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во-вторых потому,
что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут
нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и
откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок.
  Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим
покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас. Мари".

                  XXVI.

    В середине лета, княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из
Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей
объявлял о своей помолвке с Ростовой. Всё письмо его дышало любовной
восторженностью к своей невесте и нежной дружбой и доверием к сестре. Он писал,
что никогда не любил так, как любит теперь, и что теперь только понял и узнал
жизнь; он просил сестру простить его за то, что в свой приезд в Лысые Горы он
ничего не сказал ей об этом решении, хотя и говорил об этом с отцом. Он не
сказал ей этого потому, что княжна Марья стала бы просить отца дать свое
согласие, и не достигнув бы цели, раздражила бы отца, и на себе бы понесла всю
тяжесть его неудовольствия. Впрочем, писал он, тогда еще дело не было так
окончательно решено, как теперь. "Тогда отец назначил мне срок, год, и вот уже
шесть месяцев, половина прошло из назначенного срока, и я остаюсь более, чем
когда-нибудь тверд в своем решении. Ежели бы доктора не задерживали меня здесь,
на водах, я бы сам был в России, но теперь возвращение мое я должен отложить еще
на три месяца. Ты знаешь меня и мои отношения с отцом. Мне ничего от него не
нужно, я был и буду всегда независим, но сделать противное его воле, заслужить
его гнев, когда может быть так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы
наполовину мое счастие. Я пишу теперь ему письмо о том же и прошу тебя, выбрав
добрую минуту, передать ему письмо и известить меня о том, как он смотрит на всё
это и есть ли надежда на то, чтобы он согласился сократить срок на три месяца".
  После долгих колебаний, сомнений и молитв, княжна Марья передала письмо отцу. На
другой день старый князь сказал ей спокойно:
  - Напиши брату, чтоб подождал, пока умру... Не долго - скоро развяжу...
  Княжна хотела возразить что-то, но отец не допустил ее, и стал всё более и более
возвышать голос.
  - Женись, женись, голубчик... Родство хорошее!... Умные люди, а? Богатые, а?
  Да. Хороша мачеха у Николушки будет! Напиши ты ему, что пускай женится хоть
завтра. Мачеха Николушки будет - она, а я на Бурьенке женюсь!... Ха, ха, ха, и
ему чтоб без мачехи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно;
пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? - обратился он
к княжне Марье: - с Богом, по морозцу, по морозцу... по морозцу!...
  После этой вспышки, князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная
досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним
предлогам насмешек прибавился еще новый - разговор о мачехе и любезности к
m-lle Bourienne.
  - Отчего же мне на ней не жениться? - говорил он дочери. - Славная княгиня
будет! - И в последнее время, к недоуменью и удивлению своему, княжна Марья
стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к
себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его
письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью.
  Николушка и его воспитание, Andre и религия были утешениями и радостями княжны
Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у
княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда,
доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную эту мечту и надежду
дали ей божьи люди - юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем
больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем
более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и
счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для
достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. "Князь Андрей
любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой
женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и
богатого супружества. И все они борются и страдают, и мучают, и портят свою
душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало
того, что мы сами знаем это, - Христос, сын Бога сошел на землю и сказал нам,
что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и
думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? - думала княжна Марья.
  Никто кроме этих презренных божьих людей, которые с сумками за плечами приходят
ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы
не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью,
родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы не прилепляясь ни к чему,
ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда
людям, и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые
покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!"
Была одна странница, Федосьюшка, 50-ти-летняя, маленькая, тихенькая, рябая
женщина, ходившая уже более 30-ти лет босиком и в веригах. Ее особенно любила
княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки,
Федосьюшка рассказывала о своей жизни, - княжне Марье вдруг с такой силой
пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она
решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья
долго думала над этим и наконец решила, что как ни странно это было - ей надо
было итти странствовать. Она поверила свое намерение только одному
духовнику-монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом
подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы:
  рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна
Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для
приведения в исполнение ее намерения.
  Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них
механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была
несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже
видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по
пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой,
без желаний от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали,
ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.
  "Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить - пойду дальше.
  И буду итти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где-нибудь, и приду
наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!..."
думала княжна Марья.
  Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем
намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и
племянника больше, чем Бога.
  
  
  
  (сноска 1) [по гречески]
(сноска 2) [Дорогой мой,]
(сноска 3) [комитет общественного спасения.]
(сноска 4) [насмешливое прозвище]
(сноска 5) [Дорогой мой,]
(сноска 6) Всё делается им.
  (сноска 7) Боитесь опоздать,
(сноска 8) основа монархий есть честь, мне кажется несомненной. Некоторые права
и привилегии дворянства мне кажутся средствами для поддержания этого чувства.
  (сноска 9) Если вы так смотрите на предмет,
(сноска 10) [Ордену почетного легиона]
(сноска 11) [на французский манер,]
(сноска 12) [свиданий]
(сноска 13) [заколдованный круг,]
(сноска 14) Кодекса Наполеона и Юстиниана,
(сноска 15) Это прекрасное животное.
  (сноска 16) прелестной женщины, столь же умной, сколько красивой.
  (сноска 17) [князь де-Линь]
(сноска 18) [словечки,]
(сноска 19) [большой барин,]
(сноска 20) служащие при посольстве,
(сноска 21) [самой замечательной женщины в Петербурге]
(сноска 22) [всерьез]
(сноска 23) [мой паж]
(сноска 24) [синим чулком,]
(сноска 25) [Она должна быть моей женой,]
(сноска 26) [вполне порядочно.]
(сноска 27) [ночной ужин,]
(сноска 28) [по-гречески.]
(сноска 29) [в восхищении, что вижу вас,]
(сноска 30) [Очаровательна!]
(сноска 31) От него теперь зависит дождливая или хорошая погода. (Франц.
  пословица, имеющая значение, что он имеет успех.)
(сноска 32) [любимица,]
(сноска 33) [в маленьком собрании,]
(сноска 34) [быть мужчиной.]
(сноска 35) удовольствие иметь поклонников
(сноска 36) И Наталья, надо признаться, на это очень чувствительна.
  (сноска 37) [предметом ухаживанья,]
(сноска 38) [между нами,]
(сноска 39) в стране нежностей...
  (сноска 40) Знаете, между двоюродным братом и сестрой эта близость приводит
иногда к любви. Такое родство - опасное соседство. Не правда ли?
  (сноска 41) Браки заключаются в небесах.
